История, Наука, Искусство: История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 4

Поиск по этому блогу

2013-05-14

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 4

Мой Харьков


«Пусть никто не думает, что может 
преодолеть первые впечатления своей юности».
(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздо
глубже, всем существом своим, сколько противоречивых
свойств может ужиться в одном человеке. .Все люди 
таковы. Таков и он сам».
(Лион Фейхтвангер-«Гойя»)

Летом 1948 года мы всё ещё соседствовали с Судовцёвыми. Андрюха с детсадом УФТИ выехал в загородный лагерь отдыха в Южном посёлке. Женя с мамой впервые после войны выехали отдыхать на юг, к морю. Мне оставили деньги ( немалые, как сейчас помню, 800 рублей) . Очень может быть, что я путаю события 1948 и 1949 годов, но так или иначе деньги я быстро истратил. Запомнились походы с Юрой Дашевским в кафе- мороженное и в ресторан “Динамо”. И решил я на оставшиеся деньги смотаться к отцу в Киев . Я ведь не знал , что Судовцёвым была оставлена дополнительная порция денег на тот случай, что я истрачу выданную мне часть. К тому же пришла телеграмма: ”Мы с Бобом уезжаем отдыхать , присоединяйся. Папа”. И я не удержался, купил билет на поезд и на следующее утро был в Киеве. Отец с Борей и дедушка с бабушкой проживали по улице Житомирской в большом доме дореволюционной постройки. Благоустроенный буржуазный дом с лифтом с просторными квартирами, которые однако после революции стали коммунальными , В квартире проживало три или четыре семьи. Две комнаты занимала семья Зубаровского (коллега отца , химик, более известный, как орнитолог - дома у него была великолепная коллекция птичьих яиц, которую он сохранил с довоенных времён и пополнил в последние годы новыми экземплярами), небольшую комнату у кухни занимала одинокая женщина. Семья отца тоже занимала две комнаты, но они были в противоположных концах квартиры и разделялись комнатой , занятой ещё одной семьёй. В первой комнате , ближе ко входу в квартиру, был кабинет отца и там же диван , на котором он спал. В этой же комнате - письменный стол и пианино , игре на котором очень неохотно учился Боб и, наверное, спальное место для него. Дальнюю комнату занимали старики. Здесь же у окна было рабочее место деда (верстак) , так как он продолжал сапожничать, не желая утратить материальную независимость.

Мой приезд оказался неожиданностью для отца. Более того, из его комнаты доносился весьма эмоциональный разговор. Слышны были голоса отца и молодой женщины. Оказалось, что отец действительно собрался ехать отдыхать, но не с Бобом, а со своей новой молодой женой. Боба он ей, естественно представил и рассказал, как трагически он потерял свою семью во время войны. Но о своей самой первой семье и о моём существовании умолчал. Старикам же, по-видимому, что-то в новой невестке не нравилось и они решили использовать моё появление , как козырную карту в контригре. На мой вопрос, что происходит, дед ответил, что у Бори будет новая мама и что мне нужно решить, хочу ли я быть с папой. Я не задумываясь ответил (по-видимому, повлияла обстановка), что остаюсь с мамой. И тут досада деда, который столько душевных сил вложил в меня, столько труда потратил, чтобы спасти меня и воспитать, сделать стойким и жизнеспособным человеком, вылилась в совершенно неожиданную фразу (дед же не был ведь антисемитом! не мог им быть!): ”Вот же жидовское отродье!” И тут я , раздосадованный всем, что произошло с моим вызовом, да и этой дедовской фразой схватил неожиданно для себя самого сапожный остро отточенный нож и как заправский бандит двинулся к деду. По-видимому он не на шутку испугался и меня, и своей неуместной фразы и закричал: ”Ты посмотри, Полина! И это после всего того, что мы для них сделали…”. Ответ бабушки был самым разумным: ”Ну, ты тоже хорош, старый дурак. Идите уже обедать.” И успокоившись, мы все - дед, я , Боб и бабушка уселись обедать, хотя дед и я поглядывали друг на друга косо. Но скоро всё стало на свои места. Мы любили друг друга и даже друг другом гордились.

В 1949 году неожиданно умер самый младший из моих дядьев - Борис. Старики были подавлены. Отношения с новой невесткой - Ольгой Михайловной - обострились, особенно после рождения самого младшего из моих полубратьев - Михаила. В 1950 году дед с бабушкой уехали в Харьков и снова вынуждены были снимать жильё, на этот раз на Ивановке. Вскоре их приютил в своей семье Владимир Никифорович. Тяжело заболела бабушка Полина ( как оказалось, рак лёгких). Ей стало совсем невмоготу вести дом, поддерживать хозяйство в неблагоустроенном жилье на Ивановке. Семья Владимира Никифоровича занимала две небольшие комнаты в квартире с соседом в доме на въезде Тринклера вблизи парка Горького. В семье было две дочери ( мои кузины) – Лена (1938 года рождения) и Света ( 1943 года рождения). Отношения у деда с Володей были непростые, часто вспыхивали ссоры, но продолжались они не долго. Дед всё не мог простить Володе двух вещей - коммунистических убеждений в молодости и того, что он “ не уберёг Бориса”. Коммунистические убеждения у Володи в молодости, по-видимому, были искренними. Во всяком случае , он один из всей семьи побывал в рядах партии, причём дважды. За несколько лет до войны был исключён за сочувствие троцкизму, во время войны восстановлен в партии, а в 1945 ( или 1946) году снова был изгнан за отказ подчиниться парткому завода, который вместе с дирекцией отказывал в разрешении на переезд в Харьков. Был Владимир Никифорович, безусловно, способным инженером – конструктором, но ни в авиаинститут, ни в КБ авиазавода ( то есть по специальности, он и его жена окончили ХАИ ) ему , конечно, с такими изъянами в анкете устроиться и думать было нечего. Но конструкторы нужны были … И Володе с женой удалось устроиться на работу в проектном институте совсем другого профиля - ГИПРОЦЕМЕНТ.

Вскоре после смерти бабушки Поли заболел и Владимир Никифорович ( инфаркт за инфарктом) и мог работать только дома. Его высоко ценили как специалиста.

Работая дома он выполнял норму проектировщика и свою, и своей жены Мотрёны Андреевны , у которой всё время и силы уходили на уход за мужем и работу по дому. Кстати, в этом же институте по сей день работает конструктором их дочь Лена.

Бабушку я успел посетить . Она очень мне обрадовалась, но была уже очень слаба. Хоронили её без меня, я как раз был в студенческих летних военных лагерях.

Вернёмся в год 1949 и к нашей семье ,. Весной этого года наша семья получила двухкомнатную отдельную ( без соседей!) квартиру в доме , в котором селилась уфтинская элита ( правда , в квартирах более обширных). Дом этот - бывшая до войны школа №101, был восстановлен, но на планировке квартир сказывалась школьная предъистория . Наша квартира - на третьем, последнем этаже. Она была удачно спланирована - большая прихожая, большая светлая комната, которая служила столовой, нашей с Андреем спальней и комнатой для занятий. И меньшая комната - родительская спальня и кабинет для Жени. Появилась у мамы и помощница - домработница Ольга Ивановна, она спала в большой прихожей, на раскладушке. Уже зимой !949-1950 гг. мама стала строить планы на лето. Она решила на этот раз отдыхать всей семьёй. Но ведь я заканчивал школу - выпускной десятый класс. И надо было думать о поступлении в университет. Было чётко сформулировано для меня условие летнего отдыха на море - нужна медаль, которая даёт право поступления без экзаменов. Идею поддержал мой друг Юра Дашевский ( не для себя, а для меня ). Опасность представляли русская и украинская литература и языки. Именно он объяснил преподавательницам обеих литератур с каким корифеем (в моём лице) в области математики и физики свела их судьба и как их будут съедать угрызения совести , если я не получу медали. Насколько я понимаю, его поддержал наш преподаватель физики и классный руководитель Фёдор Иванович ( он во время оккупации преподавал в школе, что было расценено ,как сотрудничество с оккупантами с соответствующими последствиями ), которому нравилось моё увлечение физикой. Одним словом кончилось это тем , что меня , как и некоторых других сомнительных претендентов на медаль, подвергли дополнительным занятиям русским и украинским - по утрам, до начала основных уроков, диктанты, сочинения и их анализ, разборы. Результат - 8 медалей в классе.

Итак , получен аттестат с медалью ( правда, с серебряной), сданы документы в университет на физико-математический факультет и всё семейство укатило в Анапу. Лето оказалось скучным очень . Правда , море, плавание , фрукты… Мне бы хватило недели, ну - две , но месяц и более ( у научных работников длинный отпуск, я когда стал таковым так и не научился использовать свой отпуск полностью). Серьёзно заняться шахматами в одиночку мне казалось скучным. Слава богу , по совету А.И.Ахиезера , со мной был учебник математического анализа Фихтенгольца и задачник Гюнтера и Кузьмина . Очень мне пригодились . Позанимавшись самостоятельно летом , получил фору на первом курсе.

Сентябрь 1950 года. Начало занятий в университете. На удивление много девушек на курсе , а ведь , казалось бы , факультет сугубо мужской. После долгих лет обучения в мужской школе большинство физматовских девушек казались привлекательными.

В первые же дни университетской жизни почувствовал давление советских правил - регистрация комсомольцев ( постановка на учёт , куда теперь денешься - при подаче документов написал же , что комсомолец ; для того ведь и поступал в комсомол, чтобы не создавать себе дополнительных трудностей ) и призыв в профсоюзные ряды. На следующий день профсоюзное собрание с целью избрания профкома. Выдали бюллетени со списком фамилий кандидатов , среди них ни одной знакомой. Да и от куда взяться знакомым - ведь первый , может быть , третий день в университете. Ещё никого не знаем, а голосовать должны за тех, кого нам предлагают, по сути мнения нашего не спрашивая. Мне это показалось не справедливым и я , особенно не таясь , перечеркнул весь список в своём бюллетене. То же самое проделал мой одногруппник, с которым установились хорошие отношения в первый же день пребывания в университете. Что тут поднялось на следующий же день! Среди нас двое антисоветчиков!!! Честно говоря, я даже испугался.

Но обошлось…

А тут я ещё никак не мог найти спецкафедру , на которой проходила военная подготовка мужской половины студенчества. Или подсознательно не очень хотел найти. Всё это могло окончиться весьма печально. В деканате обошлось, декан - Абрам Соломонович Мильнер - вынес мне выговор приказом по факультету и этим ограничился. Но это дело вынесли на комсомольское собрание и ретивые юноши ( я их , как студентов и не помню, но в комсомольском бюро курса или факультета они были очень агрессивны) довели дело до моего исключения. На утверждение решение было передано в комсомольский комитет всего университета, который приравнивался районному комитету, иными словами, принимал окончательное решение. Люди там оказались постарше и поразумнее. Они , как я теперь понимаю, заволокители решение, заставив меня трижды являться “на ковёр” и трижды откладывая рассмотрение моего дела, ссылаясь на перегруженность повестки дня. В конце концов , мне просто надоело тратить зря время. Решил, что , если захотят, то исключат меня и без моего присутствия. Взносы продолжал платить ( 20 копеек в месяц!) и так сохранил своё присутствие в комсомоле, которое началось ещё в школе . Тогда затянул общий поток и уверенность, что иначе и ВУЗ не поступить.

Это утверждение оказалось достоверным не на все 100%. Среди однокурсниц, обращавших на себя внимание, была одна особенная. Остроумная, весёлая ,живая, очень спортивная ( последнее обстоятельство очень помогло ей при поступлении в университет и именно на физмат факультет) и к тому же единственная на факультете не комсомолка. А вскоре выяснилось, что и состав крови у неё близок к моему - у неё мама русская, зато папа – еврей. Да ещё и жили мы по соседству и мне иногда удавалось проводить её домой. Одно огорчало - она нравилась не мне одному. Старшекурсники , особенно те, что любили спорт, обращали на неё внимание. Особенно настойчив был Изяслав (Ясь) Комарь. Тот , что со своим и моим отцом в 1943 году пытался уйти пешком с советскими войсками. Мой отец таки ушёл, а Комари нет , вернулись с полпути . Но мне на этот раз повезло - мамаша Яся посчитала , что наша девушка имеет виды на её мальчика потому, что он русский , с тем чтобы избавиться от “каиновой печати” - пятой графы. И это она либо высказала Люсе Теверовской ( ну, да - это была она ), . Мне было за Люсю обидно, но в душе я был мадам Варваре Комарь благодарен. Думаю , что она укрепила мою позицию. Да тут ещё сессия приближалась и моя помощь Люсе оказалась кстати, ведь спорт сильно отвлекал её от серьёзных занятий учёбой, даже не все лекции ей удавалось посещать.. Она пользовалась успехом среди старшекурсников, но они , видно , позабыли чему их учили на младших курсах и это давало мне явное преимущество. Я ведь позабыть только что выученное не успел , да и объяснить умел , по –видимому, получше. Во всяком случае, Люся сдавала и зачёты, и экзамены без особых затруднений ( и с частыми пропусками лекций) и даже получала стипендию. А ведь на нашем факультете учиться нелегко. Не даром Александр Ильич Ахиезер своих аспирантов и ассистентов призывал быть снисходительными к девочкам - он считал, что девушек , избравших специальностью физику или математику, надо поощрять за смелость. “Ведь на нашем факультете учиться так трудно” - утверждал он.

Но всего этого мало. Чтобы почаще встречаться с Люсей пришлось и мне заняться спортом. Силёнок у меня было мало , худ я был чрезвычайно и , когда я появился на баскетбольной площадке , сотрудник кафедры физкультуры , ответственный за работу на физико-математическом факультете А. Бунякин укорял Люсю - “ Кого ты привела, ведь он вот-вот рассыплется!” Но я уже кое - что умел в баскетболе и Анатолий Иванович смирился с моим присутствием в секции. К тому же я увлёкся , стал много времени тратить на тренировки ( благо они проходили совместно с женской командой , где отличалась Люся), конечно, в ущерб академическим занятиям. К этому времени выяснилось, что я совсем не “самый-самый” студент на курсе ( а в школе я к этому привык - математика и физика были мои!). В лучшем случае я причислял себя к первой десятке. Такие ассы , как Фёдор Рофе-Бекетов ( он, правда, скоро ушёл к математикам), Толя Кресин ( ушёл к ядерщикам –теоретикам) были вне досягаемости. В группе будущих теоретиков ( кафедры Ильи Михайловича Лифшица) обращал на себя внимание Валя Песчанский. А тут ещё после окончания второго курса прошёл отбор на ядерное отделение и я туда не попал - к маминым недостаткам ( пятая графа) добавились мои собственные ( оставался на оккупированной территории). А ведь я давным – давно мечтал попасть именно на кафедру Александра Ильича Ахиезера. А.И. меня утешал , но всё – таки я скис. Кончилось это всё тем , что я отказался от мысли пытаться попасть на кафедру теоретической физики Ильи Михайловича Лифшица, а пошёл по проторённой дорожке в знакомую среду - на кафедру экспериментальной физики со специализацией в области физики низких температур. Здесь учёба не требовала вовсе ни каких усилий, оставляя массу времени для баскетбола и кино ( и всё с Люсей!).

Серьёзно я занялся физикой лишь выбирая тему для дипломной работы . Борис Иеремиевич Веркин предложил тему , близкую к работам Евгения Станиславовича Боровика. Женя помог мне собрать установку . Основные детали по его старым чертежам были изготовлены в мастерской криогенной лаборатории УФТИ. В самом начале пятого курса я приступил к измерениям, работал увлечённо, всё меньше времени уделяя баскетболу, задерживался в лаборатории до полуночи. Люся отнеслась к новому моему увлечению с пониманием и по вечерам подкармливала меня бутербродами и котлетами. В результате получилась неплохая дипломная работа . Я по результатам дипломной работы статью опубликовал в журнале “Физика металлов и металловедение”, а Кирилл Дмитриевич Синельников сказал Жене :” Если бы не близость к Вашей работе , то вполне можно было бы говорить о кандидатской диссертации”.

Итак, университетские годы подходят к концу. Не смотря на обиды ( у кого их нет), годы эти кажутся счастливыми. Вспоминается поездка в Москву на игры с баскетболистами МГУ . Это было во время зимних каникул 53/54 гг. ( после пятого семестра). Помимо игр , мы побывали с Люсей и в музеях, и в гостях у Люсиной тёти Шуры . Шурино жильё - маленькая, полуподвальная комнатка. Но тёплая и уютная.

Мой тощий вид ,по-видимому, смущал Люсю, и она усиленно подкармливала меня, благо Москва была полна продуктов в отличие от голодного Харькова. Происходила кормёжка по вечерам и внимание сосредотачивалось на бутербродах с красной икрой. В какой –то мере Люся выполняла задание нашего тренера – Володи Ровчана, который требовал, чтобы я набрал не менее пяти килограмм весу. Деньги , хотя и небольшие, у нас были - получили суточные , как при поездках в командировку , а жили бесплатно в общежитии московского университета. Правда, от центра Москвы было далековато. Гуляли по городу всей гурьбой - и женская, и мужская команды . Набивались в такси , нарушая все нормы. В общем, счастливое беззаботное время….Вот если бы не эти сессии , экзамены ,зачёты…

Отношения с мамой усложнялись. Её явно раздражали мои поездки, хоть и редкие, к отцу. И не столь редкие посещения деда. У отца я побывал дважды , летом 1952 и 1954 года. Оба раза после военных лагерей .В 1952 году лагерь нашей военной кафедры был прикомандирован к какой-то зенитной части. Не очень далеко от Киева. Везли нас в теплушках на поезде через Полтаву, Киев, а далее на катере по Днепру. Возвращались тоже через Киев. И я решил в Киеве задержаться и посетить отца. Но оказалось, что отец с семьёй на даче . Дело было в воскресенье. Что было делать ? Денег на билет до Харькова у меня не было и ,вообще, не было ни копейки. Соседка утешила , сказав , что обычно отец в понедельник приезжает в Киев. Всю ночь просидел я в скверике на лавочке, зато часов в 10-11 следующего утра появился отец. Он предложил поехать на дачу , но я не был готов к этому и вечером поездом поехал в Харьков ( деньги на билет дал отец). В 1954 году лагерь располагался под Бердянском , на Азовском море. По возвращении я снова задержался в Киеве. На этот раз отец таки свозил меня на дачу, где я познакомился с Ольгой Михайловной и Мишей - моим самым младшим братом . И, конечно, повидался с Борей. Ольга Михайловна приняла меня без восторга, но и неприязни не проявила. В последствие , лет через пять-шесть , когда у меня была уже своя семья, отношения с Ольгой Михайловной стали вполне приемлемыми , по-моему, благодаря Люсе - она всем Еременкам нравилась. И деду Никифору , и отцу , и вот теперь - Ольге Михайловне. По-видимому, потому , что избавляла их о забот обо мне.

Лагерную жизнь я опишу как ни будь в другом месте . Для этого нужно не только покопаться в памяти , но и запастись чувством юмора…

У деда Никифора (и, соответственно, у дяди Володи) я бывал довольно часто и не предупреждая маму или Женю. Однажды я не пошёл на лекции в университет ( кажется , это было в пятницу - день занятий на военной кафедре, а она располагалась на улице Тринклера , переходящей во въезд Тринклера , где жила семья Владимира Никифоровича , а с ними и мой дед Никифор Гаврилович). Как обычно беседа и дискуссии с дедом затянулись до глубокого вечера. И весь день моя Люся , обеспокоившись моим отсутствием в университете и дома на Чайковской , вела поиски . Обратилась к маме. Она особого беспокойства не проявила и сказала, что возможно я у деда. Адреса она не знала. Тогда Люся разыскала моего близкого друга Юру Дашевского и вместе с ним они нашли меня у деда. Вот тогда я почувствовал , что не совсем безразличен Люсе , и был рад этому чрезвычайно. Познакомил её с дедом. Она ему понравилась, а позже , при более близком общении - ещё больше. Дед Люсе понравился тоже. Она уже знала какую роль он сыграл в моей жизни, о годах оккупации , проведенных мной в семье деда. Что и говорить, дед заслуживал уважения. Кроме того , она сразу оценила его природный ум и практическую хватку. Что стоит одно его умение готовить рыбу к праздничному столу. До сих пор она отмечает , что этому искусству её научил Никифор Гаврилович. А деду нравились практичность и здравый смысл Люсиных высказываний. Одним словом, они нравились друг другу, а мне нравилось , что они понимают друг друга.

Несколько слов о событиях марта 1953 года. Смерть Сталина для меня не была трагедией. Сказалось влияние деда, который не раз повторял : “В наше время мы не знали никакого Сталина. Было два бандита - Ленин да Троцкий. А этот Сталин уже потом… “.

Сказалась и оккупация ( правы всё-таки составители анкет , даже десятилетний пацан поддался антисоветской пропаганде, уж очень она действенна). Кроме того , не задолго до марта1953 года прошло “дело врачей – вредителей”, явно шитое белыми нитками и определённо антисемитской направленности. Борьба с космополитизмом. Разговоры о строящихся бараках в Биробиджане и готовящейся репатриации евреев на дальний восток. Всё это настораживало. Поэтому траур, искренние слёзы у многих сокурсников меня только удивляли. Одного моего знакомого ( Витю Барьяхтара ) я встретил в здании механико-математического отделения нашего факультета. Он был весь в слезах, я даже подумал , что у него личное горе. Оказалось … Сталин. Многие собирались на похороны в Москву.

Но больше всех меня удивила Люся. Она была единственной некомсомолкой и стала мишенью для организующих “сталинский призыв”. Ей вручили анкету и почти уговорили поступать, о чём она и поведала мне. Но мои аргументы оказались весомее :” Люся, двоих нас комсомол не выдержит”. Она весело засмеялась и согласилась со мной, сохранив политическую невинность.

Я старался не ударить в грязь лицом на занятиях по математическому анализу , тем более, что мне очень нравилось решать задачи на практических занятиях , которые вёл Владимир Александрович Марченко. То же на практических занятиях по физике. Да ещё и баскетбол, кое –что я всё же умел. И сдать зачёт по физкультуре , играя за факультет в баскетбол, легче, чем как-то иначе. Но всё это вряд ли мне помогло , если бы не Варвара Комарь, мать Яся. Как то я встретил Люсю очень печальной, почти в слезах. Почти сразу она рассказала о выходке Варвары ( Петровны ?) . Я обрадовался и не тому , что произошло, а тому, что именно мне Люся рассказала о произошедшем. Значит верит мне, уверена, что я её пойму. Она уже знала мою историю - о родителях, и о том, что было в годы войны и оккупации. Нечто подобное пришлось пережить в годы войны и ей. У нас были сходные судьбы. После этой истории мы стали ближе друг другу.

На преддипломную практику в УФТИ меня не взяли . Возможно, помимо моих анкетных недостатков добавилась и борьба с семейственностью. Во всяком случае большая часть группы низкотемпературщиков ( вернее, низкотемпературщиц) и преддипломную практику проходила в криогенной лаборатории УФТИ , и дипломные работы выполняли там же. Мне предстояла большая подготовительная работа - ведь в университете на кафедре не было приличной экспериментальной установки, на которой можно было постараться выполнить предложенную Б.И.Веркиным работу. То , что её полностью невозможно выполнить за несколько месяцев , это я и сам понимал и Евгений Станиславович подтвердил. Борис Иеремиевич из ситуации хотел выжать максимум - используя возможности и опыт Евгения Станиславовича создать на кафедре новое направление, исследования гальваномагнитных явлений при низких температурах. Кстати , существовавшее на кафедре направление - исследование криогенных жидкостей в окрестности критического состояния - тоже было связано с работами Евгения Станиславовича ( довоенными). Поэтому Саша Воронель бывал у нас в доме . Хотя Веркин был руководителем его дипломной работы , консультировался он у Евгения Станиславовича.

Мне было ясно , что вырастить однородные и хорошо ориентированные монокристаллы сплавов висмута и сурьмы мне вряд ли удастся. А Борис Иеремиевич планировал варьировать содержание сурьмы в сплавах с висмутом в широких пределах.

Предполагалось , что при этом будет изменяться степень перекрытия зон и может даже возникнуть щель в энергетическом спектре. Предлагалось, измеряя магнитосопротивление и одновременно Холл-эффект , как это делал Евгений Станиславович, определять концентрацию носителей тока и их подвижность и их поведение с изменением концентрации сурьмы и температуры. Программа на года…На этом пути можно было бы и кандидатскую диссертацию подготовить, но не мне , так как всегда оставался бы упрёк в эпигонстве, следовании за работами Евгения Станиславовича.

Но в качестве дипломной эта тема меня вполне устраивала. При этом решил пока ограничиться чистым висмутом. Для работы мне нужны были установка для выращивания строго ориентированных монокристаллов и установка для измерений - дьюар с откачкой паров испаряющихся криогенных жидкостей, вставка - держатель образца , лимб для отсчёта поворота образца в магнитном поле. Ничего этого в лаборатории кафедры не было. Но были чертежи установки Евгения Станиславовича. Воспользовавшись этими чертежами и разрешением Б.Г.Лазарева, который , как мне казалось не исключал возможность моего поступления в его лабораторию в будущем, установка была изготовлена в мастерской криогенной лаборатории УФТИ. На кафедре же нашлись небольшой электромагнит, курбельный потенциометр и гальванометр. Всё это предоставила К.Н. Богданова, спасибо ей !

Пока детали установки изготавливались в мастерской УФТИ, я принялся изучать докторскую диссертацию Евгения Станиславовича. Я с ней был знаком и ранее , так как помогал вписывать формулы во все экземпляры, но сейчас надо было понять процедуру , последовательность измерений и обработки их результатов. Благо было у кого прояснить все возникающие вопросы.

Кроме того , Люся притащила кипу дипломных работ своих предшественников. Ей предстояло провести дилатометрические изменения в процессе спекания порошков двух компонент. Таких дипломных работ накопилось штук пять-шесть, отличались лишь компонентами. Читая эти работы , мы обнаружили элементарную погрешность при обработке результатов эксперимента присущую всем этим работам. Когда Люся обратила внимание своего руководителя Якова Евсеевича Гегузина на эту ошибку, он сначала встретил её замечание с раздражением. Правда , потом результаты предыдущих дипломных обработал с учётом исправлений и опубликовал большую работу. Но интерес его к задаче явно остыл, новыми измерениями он не очень интересовался. Тем более, что установка была в плачевном состоянии - спекание проходило в атмосфере водорода, чтобы избежать влияния окисления, но подтекал воздух и время от времени происходил небольшой взрыв. Да к тому же однажды сгорел многократно ремонтировавшийся предыдущими дипломниками реостат и Яков Евсеевич заявил Люсе :” Десять ( или двадцать) лет реостат работал, а у Вас сгорел”. Что ему ответила Люся я не помню , но по словам Ильи Вишневского, нашего сокурсника , ответ вызвал хохот всей группы дипломников и смущение Якова Евсеевича.

Яков Евсеевич настороженно посматривал на меня при моих посещениях его лаборатории. По-видимому, ему казалось, что я отношусь к нему не столь уважительно, как его ученики . Они его просто боготворили, да и было за что - он был талантлив и как физик , и как литератор. Его популяризаторские книги - настоящие художественные произведения. Люся показывала мне результаты своих измерений. Толку в них было мало, да и нужды тоже - результатов предыдущих дипломных работ при уточнённой их обработке было вполне достаточно. Однако Якову Евсеевичу история эта была не приятна , и он Люсину дипломную работу оценил четвёркой, хотя работа явно была получше предыдущих.

Вернёмся в лето 1954 года. Люся дважды уезжала - то в Киев , то в Днепропетровск . Остальное время мы проводили вместе, хотя я больше не играл и не тренировался. Люсин отец - Абрам Борисович - сильно сдал. Прогрессировала его болезнь - паркинсонизм. К концу лета он с мамой Люси - Анастасией Георгиевной - уехали отдохнуть и подлечиться в Железноводск, где жила бабушка Люси - баба Куля ( Акулина). По их возвращении Люся сообщила родителям , что собирается выйти за меня замуж. На мои расспросы о том, какова была их реакция, сказала , что особых возражений не было, но… Анастасия Георгиевна намекала , что я унаследовал мамин эгоизм , а Абрам Борисович просил не торопиться и подумать :” Весь быт, все заботы лягут на твои плечи. Витя ничем , кроме своей науки , заниматься не будет.” А тут ещё баба Куля :” Хороший мальчик, но такой худой…” . Её опасения мне казались самыми существенными и разумными. Но Люся отвечала :” Я обо всём подумала. Пока будем жить порознь - я у себя, а он – у себя.” Выслушав всё это , спрашиваю:” Так, что подаём заявление в ЗАГС?”.Отвечает :” Давай сходим.”

На следующий же день пошли в ЗАГС. И тут снова совковый антисемитизм укрепил наше стремление друг к другу. ЗАГСовской чиновнице потребовались документы Люсиных родителей, чтобы удостовериться … в чём? Её явно интересовала их национальность, но зачем… Чистое любопытство ? Или она хотела обратить моё внимание на «недостатки» невесты? Несколько раздражённые, но понимающие антисемитскую суть поведения чиновницы, мы сбегали домой к Люсе и предоставили требуемые документы. Заявление принято, а 17 декабря мы получили брачное свидетельство. Вечером с Теверовскими и Боровиками отметили событие…

И всё осталось по-прежнему. Я всё время проводил в лаборатории , но обедал и ужинал у Теверовских. Лишь спать уходил к Боровикам . А изменилась больше всех Люся. Она решила снять возражения бабушки Кули, касающиеся моей худобы. Действительно , незаурядной - 57 килограмм при росте 182 сантиметра. Во-первых она не давала мне засиживаться в лаборатории после полуночи. Во-вторых, регулярно подкармливала меня в лаборатории бутербродами, а часто и чем ни будь горячим. Ну, и дома у Теверовских пытались меня откормить. Одним словом , Люся вступила в права преданной и заботливой жены и этих прав не упускает по сей день. Результат налицо - при том же росте вес мой колеблется от 90 до 95 килограмм.