История, Наука, Искусство: История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 3

Поиск по этому блогу

2013-05-14

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 3

Мой Харьков



«Пусть никто не думает, что может
преодолеть первые впечатления своей юности».
(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздоглубже, всем существом своим, сколько противоречивыхсвойств может ужиться в одном человеке. .Все людитаковы. Таков и он сам».

 (Лион Фейхтвангер-«Гойя»)
Вошли немцы. Эти были злющие… На моих глазах советского солдата монголоидной внешности, пытавшегося сдаться с поднятыми руками , немец застрелил у нас во дворе. Ещё несколько дней тело лежало во дворе. Подморозило, а хоронить боялись. Всех мужчин призывного возраста в нашей округе немцы собрали и расстреляли у Болашёвского моста. Убили и хозяина нашего дома. Через несколько дней его похоронили в палисаднике у самого дома. Овдовела хозяйка нашего дома Марфа Григорьевна. Поминки, на которые позвали и меня, оставили какое-то двойственное ощущение. С одной стороны я сочувствовал Марфе Григорьевне и был ей благодарен за угощение, не часто мне удавалось так насытиться. С другой стороны шевелилась неприятная мыслишка - откуда в наше время столько продуктов… А дело объяснялось просто - супруг Марфы Григорьевны до первого отступления советских войск работал в системе общепита и в безвластные дни основательно запасся продуктами. Дед такие действия осуждал, так как фетишизировал отношение к собственности: ”Чужого, кому бы оно не принадлежало, не бери никогда !”.

Отец ушёл с советскими войсками. Как ему это удалось, какие у него были документы, я не знаю. Но что-то охранное от университета или от советских властей должно было быть, иначе как он мог бы избежать мобилизации. С ним пытался уйти и университетский профессор Комарь со своим сыном ( старше меня на четыре – пять лет ), но бомбёжки были столь жестокими , что они вернулись. Отец же пошёл дальше и, в конце концов, добрался до Уфы, куда эвакуировались университет и институт чёрной металлургии, в которых он ранее работал.

В Харькове опять утверждался “новый порядок”. Но теперь немцы решили обойтись без сотрудничества с украинскими националистами ( к этому времени на западе Украины Повстанческая Армия под руководством Степана Бандеры выступила против немцев). Газета выходила на украинском языке, но без трезубца на первой странице, как это было в период первой оккупации. Прошёл слух, что главного редактора газеты и других националистов немцы расстреляли.

Начались бомбёжки. Теперь советские самолёты бомбили Харьков. Разбомбили эшелон со снарядами, простоявший вблизи Болашёвского вокзала ещё со времени первого, февральского отступления немцев и который не успели взорвать советские войска, с боями отступавшие в марте 1943 года. Теперь же частые и мощные взрывы продолжались всю ночь.

Нам с дедом, прежде всего, надо было починить крышу. Весенние дожди протекали в наше неказистое жильё. Дом был совсем невысок. Дед забрался по приставной лестнице наверх, а я, стоя на этой лесенке, подавал ему черепицы для укладки на крыше. Вдруг какой-то немец-придурок дал автоматную очередь в нашем направлении (такие у них шуточки). Дед испугавшись, скатился с крыши. Всё бы обошлось, если бы не тяжёлые падающие черепицы, которые сильно ударили нашего деда. Я отделался испугом, а дедушка долго болел. Попытались мы с дедом снова возвратиться к огородничеству, но без особого успеха. Во-первых задержались с началом работ по причине военных действий, а потом дедушка долго не мог поправиться после падения с крыши. Всё же небольшой участок мы засадили картошкой, кукурузой и подсолнухом. Даже шалаш соорудили и разжигали костёр, чтобы приготовить себе кулеш. Однажды наш костер привлёк внимание советского лётчика, который не смог, по-видимому, отбомбиться над Харьковом и сбросил бомбы в районе огородов. Одна из бомб попала на наш участок, но подальше от шалаша. Часть будущего урожая пропала. После этого мы с дедом отказались от ночёвок и почти забросили огород, сосредоточившись на сапожничании. Кое–что всё-таки удалось осенью собрать, хотя совсем немного.

23 августа 1943 года советские войска освободили Харьков. На этот раз всё происходило совсем не так, как зимой. Немцы отступали после тяжёлых боёв, но организовано. Они даже контролировали растаскивание продовольствия со складов. Не далеко от нашего двора был мукомольный завод. К нему выстроилась длиннющая очередь. Разрешалось унести сколько сможешь, но за порядком строго следил немец, вооружённый автоматом. Зачем им это было нужно? Ordnung uber alles?...

Взорвали Болашёвский мост. Отступая на этот раз немцы взрывали всё, что могли. Видно понимали, что больше им не вернуться. Нам с Бобом было велено бежать прятаться в погреб, который был расположен подальше от домов. Не успели мы добежать до середины двора, как после сильнейшего взрыва раздался мерзкий свист или вой. Очень близко от нас. Я решил, что это снаряд или мина. Сшиб Борьку и упал на него. Что-то шлёпнулось и продолжало выть, медленно затихая. Оказалось никакая это ни мина и не снаряд, а булыжник размером с арбуз средней величины - при взрыве Болашёвского моста, расположенного в метрах ста от нашего двора, разбросало булыжники с его проезжей части. И один из них занесло на наш двор. Он-то и испугал так нас. Слава богу, это был наш с Бобом последний серьёзный испуг.

В город вошли советские войска. Сначала группа автоматчиков. Обратила на себя внимание новая форма, приличное обмундирование. Совсем не то, что было в феврале! Появились автомашины, грузовики – студебеккеры. Всё было совсем иначе, чем зимой, основательно, убедительно. Ясно – это освобождение!

Восстанавливались советские порядки, закрывались “частные лавочки”, но не сразу и не все одновременно. Мне ещё раз или два удалось на частных мельнице и маслобойке переработать остатки нашего урожая. Получилась хорошая, хотя и крупного помола, кукурузная мука и отличное подсолнечное масло. Это необходимые ингредиенты для приготовления праздничного блюда - “ мамалыги”. Да ещё из подсолнечного жмыха получилось редкое лакомство - “макуха “. Пишу об этом только для посвящённых! Запасы были у нас совсем небольшие, но для меня вес оказался более, чем ощутимым. Мешок перевязывали по середине и его половинки свисали по спине и на грудь. Была и дома работа - дедушка продолжал сапожничать. Появилось и новое времяпровождение - стояние в очередях за хлебом, его стали выдавать по карточкам. Пайки небольшие, иждивенческие, но всё же это хлеб!

Вскоре я пошёл в школу. Пошёл в третий класс, хотя второй класс я почти не посещал (ограничился первой четвертью). Благо документов никаких не требовали. Отставания по учёбе не почувствовал, но мальчишки знали много такого, чего я не знал - что из снарядов можно наковырять фосфор (?), который светится в темноте, что неподалёку можно найти и патроны, и оружие. Гранаты и даже мины. Интересно, конечно. Но, во-первых, за нечто подобное мне уже доставалось от деда и ранее. Во время оккупации. А, во-вторых, некогда - школа, домашние уроки и работа по дому ( всё те же гвозди, дратва …) занимали всё время.

Наступившая зима 1944 года была не столь суровой. Школа не так далеко как прежняя - на Плехановской улице возле клуба “Металлист”. Третий класс я закончил успешно, но не думаю, что на все пятёрки. Не чувствовал, чтобы одноклассники меня опережали, хотя многие были постарше меня. По арифметике я даже выделялся, преуспевал ( обучился хорошо и быстро считать, торгуя на базаре дедовского производства обувью). Но почему у меня и в этой школе прозвище “Соломон”? Если бы я знал, что это совсем не обидно. Но как это произносилось…А ведь это другая школа и никого из прежней школы как будто бы не было. А вот надо же тебе – “ Cоломон”, не “Ерёма”, что было бы естественней и реализовалось в последствии в других школах.

Весной 1944 года уже не шла речь о большом загородном огороде. Советская власть землёй не разбрасывалась, у неё другая задача - укреплять колхозы, а не поощрять частнособственнические инстинкты. У деда нашего осталась единственная возможность прокормить “ораву” - сапожное дело. Благо, что до таких мелких частников у советской власти руки ещё не дошли. Я же продолжал торговать его продукцией на Конном рынке, хотя всё реже.

Вернулась из эвакуации семья самого старшего из второго эшелона Еременковского клана - Константина Никифоровича, его жена Роза ( надо же, опять!) и их дочь, а следовательно моя кузина, Оля. Оля – моя ровесница, перешла уже в пятый класс. Она привезла учебники четвёртого класса и я тут же начал их изучать - “ Естествознание”, “География “, “История”. Ничего непостижимого нет. Посмотрел и арифметику, перерешал задачки - и здесь проблем не видно. Но вскоре выяснилось, что Оля привезла с собой не только учебники, но и корь. Вслед за нею заболели и Боб, и я. Комнату, где обычно работал дед, затемнили, зашторили окна и в ней расположили нас всех троих. Было не скучно, но душно в комнате, ведь лето. Дедушка перебрался на свежий воздух и работал во дворе перед домом, у нашего окна. Болели тяжело - температура высоченная. Благо Бабушка Поля имела большой опыт выхаживания больных детей. Она родила пятерых детей - четырёх сыновей и дочь. Дочь погибла во время налёта не то красных, не то зелёных во время гражданской войны. Сыны все выросли - Костя (1907 года рождения), Володя (1909 года рождения ), Валя – наш с Бобом отец (1911 года рождения) и Боря ( 1925 года рождения). Вылечила бабушка и нас – троих своих внучат.

Выздоровев, я снова принялся за учебники. ( дед подзадоривал, напоминая, что Оля меня опережает !) и осенью пошел в пятый класс, сдав экстерном экзамены за четвёртый класс. Всё было бы ничего, но в пятом классе все уже должны быть пионерами, а я не был и не хотел им быть. К этому времени дед успел мне рассказать о своём дореволюционном прошлом, как он выбился “из сирот в люди”, и о своём видении поступка Павлика Морозова - знаменитого пионера из идейных соображений “настучавшего” на своего собственного отца. Одним словом в пионеры мне не хотелось. Поднялся переполох - объясни! почему? Объяснить я не мог, да и не хотел. Твердил одно - “Я не знаю. Не хочу.” Школьная директриса оказалась поумнее других преподавателей и замяла это дело, сформулировав приблизительно так причину моего упрямства: ”Отсутствие родителей. Нездоровое влияние тёмных стариков“. Одним словом обошлось. Но дед был доволен (я так думаю).

Осенью семья Константина Никифоровича получила жильё ( две комнаты в квартире с соседом в доме, называющемся “Красный промышленник”), а в 1945 году его призвали в Армию и он стал майором – строителем ( ведь он в своё время окончил Харьковский инженерно- строительный институт – ХИСИ ). Их семья побывала в послевоенной Германии и вернулась в упомянутую квартиру в 1946 году. А пока в 1944 году мы узнали, что происходило с ними, с семьёй Владимира Никифоровича и младшим братом Борисом. Дед был очень не доволен своими старшими сыновьями, считал, что они не уберегли Бориса во время эвакуации. Не ручаюсь за достоверность, но кажется дело обстояло так (по рассказам в те дни и в последующие годы). Сначала Борис эвакуировался с семьёй Константина в Челябинск. Потом упоминался Нижний Тагил, где оказалась семья Владимира ( Владимир Никифорович, его жена – Мотрёна Андреевна и их дочь Лена – ровесница моего брата Бори и наша, соответственно, кузина. В этой семье есть ещё одна наша кузина Света, послевоенного производства). В Тагил же переехал Борис (Никифорович). Работал он на заводе ( рабочим - или слесарем, или токарем ), а жил в общежитии. Случилось так, что во время санобработки погиб его кожух – единственная его тёплая одежда – и он не смог выйти на работу. Записали прогул и по закону военного времени дали срок (год), который он отбыл в лагере там же, неподалёку от Тагила. Потом Владимиру как-то удалось Бориса вытащить. Может быть, всё было несколько иначе, но как бы то ни было, в 1944 году осенью Борис был уже в Харькове и даже поступил на первый курс ХИСИ., но через месяц был мобилизован , попал на флот , а от туда был отобран для поступления в Высшее Военно-морское училище и оказался в Ленинграде . Он был очень красив в форме моряка-курсанта, но окончилось всё очень печально - во время выпускных экзаменов в 1949 году он неожиданно умер. Врачи констатировали причину смерти - инфаркт миокарда. Лагерная зима не прошла даром….

Осенью 1943 года пришли первые письма от отца. Он писал из Уфы. Работает в исследовательском институте и с этим институтом собирается возвращаться на Украину, но не в Харьков, а в Днепропетровск или даже в Киев. Собирается всю семью забрать к себе.

В 1945 году я продолжал учиться в пятом классе, пропуск четвёртого сказывался в начале учебного года, особенно при написании диктантов - и русских, и украинских. Первый мой украинский диктант ознаменовался двадцатью ошибками. Я очень расстроился, утешало лишь то, что мой результат не был рекордом класса. Продолжал упорно учиться в пятом, в четвёртый не вернулся. К весне 1945 года мои школьные дела вполне нормализовались. Дома всё шло по заведенному распорядку - уроки (прежде всего!), но и трудиться надо ( убеждения деда !)

Весной 1945 –го, во время весенних каникул, т.е. в марте, с мешком на плечах, в котором тащил зерно ( кукурузу, наверное ), я неожиданно повстречал на Плехановской улице, не далеко от улицы Молочной, где находилась мельница, Маргариту Федоровну Федорову. Она одной из первых сотрудников УФТИ реэвакуировалась и, по-видимому, знала адреса и ОСГОвцев. Меня Маргарита Фёдоровна в первый момент не узнала, мне даже показалось, что она меня почему-то испугалась. Остался какой-то неприятный осадок от этой встречи и дома я о ней не сказал.

Всё же Маргарита Фёдоровна по-видимому, сообщила о встрече со мной маме. В апреле пришло от неё письмо - все живы, братишке Андрюшке четвёртый год, скоро встретимся и заживём как прежде, до войны. Но самое главное, был обратный адрес!

И здесь дедушка Никифор, мне кажется, поспешил, поставив передо мной вопрос ребром - с кем я буду жить. Если с дедом и бабушкой, то надо думать о переезде к отцу в Киев. И тут навалилась на меня тоска. … И раньше скучал, тосковал о довоенной жизни. Часто снились мне кошмары, почти всегда содержащие какую-то беду, произошедшую с маленьким Андрюшкой. Написал маме письмо, описывающее мою жизнь, но без слов, что же дальше, как будем жить. Подумал, что это ей решать, её право, а дедушка должен будет согласиться. Уже сложил письмо треугольником, надписал адрес, но тут дед чем - то меня сильно обидел ( словом, конечно, не помню, чтобы он когда нибудь ударил, хотя и грозил своим “шпандером” – тонким и длинным ремешком). И вложил я в письмо-треугольник клочок бумаги со словами: ”Забери меня. Не могу больше”. В конце апреля приехала мама. Как она успела так быстро приехать, ведь из Кемерово до Харькова поезда шли неделями, да ещё разрешение надо было получить…

О чём говорили мама с дедушкой (и бабушкой) не знаю. Думаю, что она их благодарила. Видел удивлённый взгляд Бори, который не мог понять, почему моя мама – не его мама тоже. Видел, что маме жалко не только меня, но и Борю – ведь сирота.

Сколько времени это продолжалось… Мне кажется провела мама в Харькове не более двух дней. Может быть одну ночь. Забрали в школе табель с оценками за весь год, выставили их загодя. Собрались в тот же день в дорогу. Прощаясь с дедушкой и бабушкой, сказал, что скоро вернусь в Харьков и буду часто к ним приходить. Кстати, так оно и было в 1946 году, до их переезда в Киев. В 1946 –ом после моего возвращения в Харьков с маминой семьёй.

А пока весна 1945-го. В апреле выпал в Харькове неожиданно снег. А приехали мы в Кемерово в начале мая и через пару дней – победа! Окончилась война!

Появились мы с мамой в доме поздно вечером. Комната в деревянном доме на окраине Кемерово. Знакомый туалет – во дворе. Женя меня обнял и сразу покорил, открыв банку сгущенки - я её не видел все эти годы. В памяти возник довоенный мамин торт. Она ни готовить еду, ни печь торты не любила. Поступала проще - укладывала купленное печенье и поливала сгущённым молоком. Мне казалось, что это и есть самый вкусный торт. Сейчас это вспомнилось, я видел как рады этому и мама, и Женя. Проснулся Андрюшка и потянулся ко мне. Он такой славный, но совсем другой, не такой, как снился мне – ведь я его помнил трёхмесячным, а он уже четырёхлетний бутуз.

И мама, и Женя работали на азотно-туковом заводе, где изготовлялось какое-то сырьё для взрывчатки. Производство было вредное, наверное, как всякое химическое производство. Мама однажды ещё до моего приезда, пострадала - прорвалась какая-то система и цех, в котором она работала начальником смены, залило ацетоном. Мама что-то там, буквально по пояс в ацетоновом озере, перекрывала, одним словом, проявляла героизм. Во всяком случае, уберегла завод от большой аварии. Женя работал главным специалистом завода по приборам. Вскоре пришёл вызов из УФТИ , в котором “ научный сотрудник Боровик Евгений Станиславович “ был затребован для восстановления УФТИ и работы в нём. После прохождения бюрократических, ведомственных трудностей Женя уехал в Харьков. Мы пока остались в Кемерово. Я окончил пятый класс и всё лето отдыхал в пионерлагере, выдав себя за пионера, в тайге, на берегу полноводной Томи. Лето было замечательное, хотя дисциплину я переносил с большим трудом, избегая построений и прочих дисциплинирующих процедур ( зарядка , пионерские костры и прочие).Зато научился плавать, хотя чуть было не утонул. По Томи сплавлялся лес и я попал в окружение брёвен. Сначала они мне помогали - от бревна до бревна я доплывал, но не заметно оказался далеко от берега. Выбрался на островок и оказался среди малинника. Ягод на этом островке было море. Потом мы с мальчишками регулярно добирались до этого островка, используя “плавсредства” - доску или что нибудь плавучее.

Правый берег Томи, на котором и был расположен лагерь, был высокий и крутой. В нём были норки (гнёзда) птиц - стрижей и каких-то покрупней. Мы взбирались от реки по этому крутому, отвесному берегу, чтобы заглянуть в гнёзда, что вызывало протест со стороны родителей птенцов. В результате я однажды свалился с высоты метров трёх- четырёх. Досаждали ещё клещи - несколько раз я извлекал их из своего тела. Зато было очень интересно - белки, бурундучки, лисы, а однажды в малиннике видели медвежат. Питания мне всё время не хватало, но когда лето окончилось ( провёл в лагере три смены, не выезжая) и я вернулся в город, маминому удивлению и восторгов не было пределов - мой рост увеличился на семь сантиметров , а вес на четыре килограмма. В сентябре пошел в шестой класс, особых проблем не было, появились даже друзья. Вот только морозы вскоре начались и я умудрился в конце ноября (или в начале декабря) обморозить уши. Выбросы завода часто образовывали ядовито-кислый смог серо-желтого цвета. Переносил его с трудом. А ведь мама работала непосредственно на заводе и вдыхала этот смог постоянно уже четыре года. А в военные годы, чтобы подкормить Андрюшку, и ей, и Жене приходилось сдавать свою кровь - ведь донорам полагался дополнительный паёк. В последний год пребывания в Кемерово, уже после капитуляции Германии, в июне – декабре мама работала на строящемся новом комбинате, на который прибывало по репарациям немецкое оборудование . На демонтаже и установке оборудования работали пленные немецкие солдаты под маминым началом - начальство сочло , что маме должно помочь знание языка ( идиш напоминает немецкий, по крайней мере, для русского уха). Но мама идиша не знала - бабушка Роза, если по какой-то причине уходила с русского, то на свой берлинский диалект, который её приятельницы худо-бедно понимали, принимая за какой-то глубоко провинциальный идиш. Всё таки у мамы в результате кое – какие знания немецкого были, чему ещё способствовало сотрудничество с Мартином Руэманом, которому очень не давался русский. Маме было трудно, теперь она вспоминала слова, часто произносимые в своё время Руэманом - “ я бльшой дурак на язык”. Всё – таки она как-то общалась с этими пленными и, насколько я понимаю не особенно с ними любезничала. До своих преклонных лет ( умерла она в возрасте 94-х лет) она свою , мягко выражаясь, неприязнь к немцам сохранила.

В отсутствие Жени нам с мамой приходилось нелегко. Помимо всего прочего, много хлопот доставляла печь. Неподалёку от нашего дома был копёр - устройство для загрузки углём тендеров паровозов. Андрюшка любил наблюдать за работой этого устройства и просил гулять с ним именно в этом месте. Я ( или мама) гуляя, присматривали, где просыпалось немного угля , чтобы попозже подобрать его в ведёрко. А больше на день-два и не надо, так как хранить уголь было негде. Даже маленького сарайчика, как у деда на Плехановской, здесь у нас не было. Почему-то я плохо помню этот период ( сентябрь – декабрь 1945 –го). Даже описать наше жильё вряд-ли смогу подробно. Дом был деревянный, двухэтажный, наша комната на втором этаже. Печь в комнате, на ней же готовили еду. Андрюшкину кроватку помню, но для меня и мамы на ночь расставляли раскладушки. Где я готовил уроки? А к урокам относился серьёзно. Одно из моих домашних сочинений зачитывалось в классе (описание зимней ночи в подражание кому-то из классиков, ощущений человека отогревающегося у печи и наблюдений за огнём в печи). Я был очень смущён и побаивался насмешек со стороны соучеников. Но всё обошлось, «Соломоном» меня не нарекли, а впервые - Ерёмой. И друг у меня появился - одноклассник и сосед по дому. Его провоцирующая фамилия – Свинухов - прошла мимо внимания одноклассников и к нему обращались просто по имени - Сергей.

Да, так вот жильё. Центрального отопления, конечно, не было в доме, а может быть и во всём Кемерово. Вода - колонка поблизости, в моих глазах это уже признак комфорта и цивилизации. Уборная, конечно, вне дома, обычная кабинка с выгребной ямой, но не столь запущенная и неухоженная как на Плехановской №110.

Меня всё ещё мучили ночные кошмары - обычно немецкие войска, чувство полной незащищённости, не возможности укрыться, где ни будь спрятаться…Но основной проблемой была растопка, отсутствие дров ( и это в городе, вокруг которого тайга). На Плехановской был сарай и кое-какие довоенные запасы дровишек, которые мы расходовали очень экономно, а из угля под конец осталась пыль, которая использовалась для изготовления шаров, основной массой которых была глина. Здесь же, в Кемерово, хранить топливо было негде. По ночам мы с мамой выходили на поиски дровишек . Ощущал себя помощником в семье. Мама , посмеиваясь , повторяла , несколько изменив Некрасова, что “ в семье два человека всего мужиков–то, Андрюшка да ты”. Однажды мы решились волоком утащить старую просмоленную железно-дорожную шпалу. Пригодились навыки, приобретенные за годы оккупации. Пилы у нас не было, но мне удавалось топором отколоть щепу - именно то, что нужно было для растопки нашей печки. Наколол я с запасом, но где хранилась оставшаяся, большая часть шпалы, не помню.

Морозы крепчали, уши я умудрился обморозить. Время от времени в наши края от завода распространялось жёлтое удушливое облако, свербило в гортани, в бронхах. Однажды на другом заводе, кажется, пороховом, расположенном на правом берегу Томи, произошёл взрыв. Толпы людей бежали, выкрикивая – “ На правом, на правом!”. Андрюшка долго потом при каждом громком стуке утверждал : ” На правом!”.

В декабре, наконец, и мама получила разрешение на реэвакуацию, и мы собрались уезжать в Харьков. Поехали поездом , без пересадок , но с длительными остановками “у каждого столба”. Два плацкартных места. Мы с Андрюшкой на верхней полке. За время длительного путешествия у меня выработался рефлекс - подгребать братишку к себе поближе, чтобы не свалился с полки. На остановках мы с мамой по очереди выбегали за покупками продуктов. Когда добрались до Европы, кажется в Курске, купил пару яблок для Андрюшки, но он отреагировал на угощение совсем неожиданно - отказался от яблок и со слезами потребовал морковку. Что такое яблоки, он на пятом году жизни ещё не знал.

Известить Женю о точной дате и времени нашего прибытия мы не могли, так как поезда всё ещё ходили не регулярно, с большими опозданиями. Сообщили только, что выехали. В результате, когда мы прибыли в конце декабря поздней морозной ночью, нас никто не встречал. Было поздно и темно, город ещё освещался недостаточно. Трамваи всё же ходили. От Пушкинской улицы до Юмовского тупика, где располагался УФТИ с его криогенной лабораторией, шли пешком - мама со спящим Андрюшкой на руках, а я волоча по снегу большую плетённую корзину с нашими пожитками. Пришли в УФТИнский двор, подошли к криогенной лаборатории. В одном из её окон светился свет. Мама стала бросать в это окно снежки и – о радость - в окне появилось знакомое ей лицо Александра Иосифовича Судовцева, с которым она была знакома с шубниковских времен (их обоих можно увидеть на фотографии группы первых сотрудников криогенной лаборатории Льва Васильевича Шубникова, датируемой 1935–ым годом). Александр Иосифович проводил нас к Жене, который жил пока в одной из лабораторных комнат. Здесь мы и устроились временно всей семьёй. Не так уж по тем временам и плохо - водопровод и газ в комнате, отопление , правда , еле-еле , но ведь центральное…И запахи лаборатории, напоминающие ОСГО и довоенную жизнь.

В январе 1946-го продолжил обучение в шестом классе в школе №82 , что на углу улиц Чернышевской и Петровского. В этой школе ( по крайней мере в нашем классе) никакого враждебного отношения к евреям не было, хотя бы потому, что более половины учеников и были евреями или, в крайнем случае, полуевреями. Трудностей с учёбой у меня не было. Даже украинский язык, несмотря на перерыв в его изучении, не был камнем преткновения. Это несколько удивило преподавательницу украинского, поскольку считался я только что приехавшим из Сибири. О том, что отсутствовал на Украине не более полугода , я не распространялся. Не обошлось без казусов - читая шевченковское “ а той тихий та тверезий точить ніж на брата, як кішечка підкрадеться та й запустить пазурі в печінку”, я вместо неизвестного мне слова “пазурі” произнёс неуместное “пузирі”, чем вызвал весёлый общий хохот, но и сочувствие - мои соученики смысл слова узнали лишь днём раньше, до того попадая в ловушку , как и я ( на украинском это слово значит “ когти”). В классе было много приехавших из России, иначе откуда бы взяться упомянутой половины класса, но они приехали годом и более ранее меня. От изучения украинского не отказывались, но и особого старания не проявлял. Для меня же украинский особого труда не представлял - у деда дома им часто пользовались, иногда по вечерам даже песни украинские пели. Да и в предыдущих школах ( кроме, конечно, кемеровской) преподавание включало украинский язык и литературу. Одним словом в новой школе я почувствовал себя “в своей тарелке” и включился в общий хулиганский настрой. Подробное описание школьной жизни (1946-1950 гг) заняло бы слишком много времени. Скажу только, что в 1949 году мы пережили 70-летие И.В.Сталина и моего деда Никифора… О некоторых наиболее колоритных одноклассниках не могу не сказать несколько слов. Некоторые из них покинули нас по окончании седьмого класса, так что откладывать рассказ о них нет смысла. Вот, например, дружная пара - Малиновский (Малина) и Эммануил Гефтман (Эмма). Первый близок к уголовным кругам, второй просто дружит с Малиной. Запомнился один из монологов Малины :” Эмма , ну что ты за человек, я не пойму - в собственной квартире счётчик снять не можешь . А ведь он денег стоит. “ Эмма лишь виновато что-то бормочет о том что квартира, мол, коммунальная, пойди разберись, где чей счётчик. Так, не ровен час, и свой счётчик спереть можно… После седьмого класса Малина вовсе исчез куда -то, а Эмма уехал в Одессу , где поступил в физкультурный техникум . Через пять лет он снова появился в Харькове - хороший баскетболист, спортивный судья и тренер. Упомяну ещё об одной паре - Миша Гольдман и Женя Гельберг. Первый запомнился лишь встречей много лет спустя, когда я был уже доктором наук и членом академии. Миша поинтересовался , сколько я зарабатываю при моих званиях и , услышав ответ ужаснулся - “ Как же ты живёшь ?”. Он в это время работал зубным техником. Женя же Гельберг стал начальником отдела снабжения одного из крупных Харьковских заводов, весьма уважаемым человеком. В середине восьмидесятых годов я его встречал на стадионе, где он совершал утреннюю пробежку и зарядку, чем иногда и я занимался в те годы. А в голодные 1946-1947 годы он получал на весь класс хлеб и сахар и однажды был бит за некоторые нарушения. Был покаран при полном одобрении всего класса, но от снабженческих обязанностей не освобождён, просто ужесточился контроль. При справедливой делёжке каждому доставался кулёчек с тридцатью граммами сахара и пайка чёрного хлеба. Я и сейчас не отказываюсь от такой “ вкуснятины” даже в присутствии на столе торта.

Ленька Лысенко (Лысый). Он докатился до поножовщины. Лысый и его приятели из старших классов создали бандитский имидж нашей школе. Именно так отозвался о ней Виктор Моисеевич Цукерник, когда встретившись в конце девяностых годов в Израиле, мы вспоминали далёкие послевоенные годы. В 1947 году открылась в нашем же районе школа №36 и часть наших соучеников была переведена в эту школу ( среди них Клавдий Маслов и Боб Бочаров , с которыми я встретился вновь в университете на физико-математическом факультете).Остался наш класс совсем неплохим - дружным , учились, за редким исключением, легко и успешно. При выпуске в наших рядах оказалось 8 медалистов ( Алик Бару , Яша Спектор, Виталий Друцко , Валя Шипилло, Юра Баженов, Костя Комплеев , Витя Гефтер и я) , среди тех , кто медали не получил были не менее способные и даже ,как оказалось, талантливые Юра Арандт , Юра Дашевский, Алик Лесков , Алик Монин и другие , здорово преуспевшие после окончания ВУЗов , каждый - своего , правда не всегда по собственному выбору. Большинство стало видными инженерами , а в науке преуспели Бару (биохимия) , Лесков (археология) и в какой –то мере я. “ Вышли в люди” Лёня Бирбровер ( начальник огромного цеха одного из харьковских заводов), Лёня Перельман ( заведовал отделом в одном из конструкторских бюро), Алик Монин ( главный инженер проекта в НИИ строительства не знаю точно чего), Виталий Друцко ( заведует отделом в НИИ шахтного строительства) и др. А Виталий Крыжановский, который отстал от нас на год по причине недооценки значения тригонометрии и переоценки значения этой науки Любовью Григорьевной , учившей нас математике, стал или заместителем министра или министром в последнем советском правительстве Украины. Были и потери , которые участились с годами. В.Мордухович умер в 19 лет (порок сердца), С. Клейман утонул в Лазавеньковском озере летом после окончания школы, Толю Лукъянова убил некто подобный нашему Лысому, всадив нож в спину ( произошло это , когда мы были студентами второго курса и Толя продолжал уделять повышенное внимание девушкам). Алик Бару покончил с собой в 1982 году . Он был выдающимся биохимиком с мировым именем, специализировался на химизме памяти. По-видимому , Алик был болен ( МДП ?), во всяком случае, я его видел и в депрессивном, и в эйфорическом состояниях. Его милые дочки живут сейчас в Бостоне (США). Старшая Валерия (Лерочка в детстве) замужем за Игорем Барьяхтаром. О них речь ниже...

Где остальные мои одноклассники? Юра Баженов, учившийся серьёзнее и лучше нас всех , недавно умер в полном одиночестве. Спектор, Друцко всё ещё на Украине… А многие “уже далече” - в Израиле Юра Дашевский, Лёня Бирбровер и Йося Кикоин , ушедший из нашего класса в техникум по окончании семилетки; в США - Лёня Перельман и Алик Лесков ( в Калифорнии) , Валя Шипилло ( в Иллинойсе), в Германии - Алик Монин, Витя Гефтер. А Лёню Переплётчикова забросила жизнь в Австралию.

Вернёмся к нашей семье и в голодный 1946-ой год. С жильём всё ещё не устроены , живём в лаборатории . Но вскоре Женя защитил кандидатскую диссертацию по материалам своих довоенных исследований теплопроводности криогенных жидкостей ( азот, кислород, метан…) и у меня появилась новая приятная обязанность - отоваривать продовольственный паёк , полагавшийся научным сотрудникам ( кандидатам и докторам наук). Специальный магазин, именуемый распределителем, располагался на углу улиц Культуры и Тринклера. Очередь приходилось занимать рано утром - учёных в Харькове тьма-тьмущая, а распределитель один. Зато результат радовал. Запомнились порошковое молоко, яичный порошок, арахисовое масло и жвачка ( chewing gum) с привкусом и запахом корицы. Недавно , будучи в Нью-Йорке, я обнаружил , что всё тот же набор продуктов предназначается для поддержки самых бедных слоёв населения ( помимо food – stamps ). Неужели до сих пор не израсходованы лэнд-лизовские запасы? Зимой , стоя в очереди, я успевал прочитать заданное в учебниках и изрядно продрогнуть, а ведь ещё надо было отоварить хлебные карточки. И всё же нам было намного легче, чем миллионам “ не учёных”.

А как же Еременки ? Теперь тянуло меня к ним. Ведь столько пережито вместе, столько бабушка и дед сделали для меня и Бори. Было бы справедливо, если бы их причислили к “праведникам Мира”, которые спасали евреев в годы Холокоста. Об этом со мной говорили в ХЕСЕДе в середине 90-х годов, но к тому времени и бабушка, и дедушка давно умерли… В 1946–ом я часто приезжал к ним гости. Всё тот же покосившийся домик, всё те же проблемы… Благо теперь уже ходил до Плехановской трамвай ( как сейчас помню - сел на №5 и через 20-25 минут выходишь на углу Плехановской и Полевой). А оттуда уже два шага и ты у деда с бабушкой в гостях. И Борька тебе рад-радёшенек. Он к тому времени бегло читал и многие стихи Пушкина и Лермонтова знал наизусть. Он был подготовлен отнюдь не к первому классу. Так и случилось - в Киеве он был принят сразу в третий класс и был моложе своих одноклассников минимум на год. Дед был доволен, что я в шестом ( не потерял годы, хотя во время оккупации было не до посещения школы). Недоволен был дедушка моей одежёнкой. Снял с меня мерку , а при следующем визите ( март 1946-го, весенние каникулы) состоялась примерка моего первого костюма, весьма похожего на дореволюционную гимназическую форму ( или, вернее, форму реального училища). Костюм этот был тёплым, из хорошей шерстяной ткани серого цвета. Где только дедушка её достал , неужели сохранил с давних времён ? Костюм состоял из брюк и френча, который опоясывался настоящим широким ремнём, под который я заправлял свои учебники и тетради - не нужен никакой портфель !

Бабушка просто старалась угостить меня ,чем могла. Дед снова начал мучить меня , ставя вопрос ребром , подобно ленинскому - “с кем вы , господа социал-демократы?”. Дело в том, что отец окончательно осел в Киеве. Он работал в институте проблем материаловедения и преподавал в киевском университете ( на химическом факультете). Речь шла о предоставлении ему жилья и ,следовательно, о составе семьи. Конечно мой ответ был предопределён - мне грустно было расставаться с Еременками , но я помнил свою тоску в годы разлуки с мамой, Женей и Андрюхой. Одним словом, я остался в Харькове , а дед с бабушкой и Борей переехали в Киев к отцу…


Летом 1946 года Боровиковская семья , включая меня, получила в одном из УФТИнских домов две комнаты. Не в “элитном” , а в двухэтажном доме, на первом этаже которого располагался детский сад, куда и определили Андрюшку. На втором этаже было два крыла коридорного ( гостиничного) типа - три блока по две комнаты в каждом, но с общими на три блока кухней и службами . В нашем крыле поселились , кроме нас , семьи Стрельниковых и Судовцёвых. Александр Иосифович Судовцёв работал в той же криогенной лаборатории, что и Женя с мамой. С семьёй Судовцёвых установились самые тёплые, добрососедские отношения , чего нельзя было сказать об отношениях со Стрельниковыми. Мне кажется, что в маминых отношениях с ними были отголоски 1937-1938 годов.

За лето 1946 года я перезнакомился со всеми уфтинскими мальчишками. Были ребята постарше меня - Лев Корсунский, Вадим Стрельников , но у них были уже студенческие или предстуденческие интересы. В нашей же компании я оказался старшим - Витя Богатов и Антон Вальтер годом или двумя моложе, за ними ещё моложе Толя Шепелев, Алик Слуцкин, Илья Ахиезер , Миша Зейдлиц, Сеня Гарбер, Юра Несмачный… Сколотили баскетбольную команду и даже футбольную. А в 1946 году были ещё странные забавы, в результате которых повредили Антону Вальтеру стопу, накатив на неё чугунное колесо на его ногу. Зачем куча этих колёс была навалена у высоковольтного корпуса УФТИ ? Несмотря на боязнь высоты, я прошёл проверку “ на вшивость”, пройдя по высокой стене дома сгоревшей во время войны школы ( теперь дом №20).. В 1946 году от этой довоенной школы №101 оставались лишь наружные стены, вот по ним–то и надо было пройти, чтобы не уронить свой мальчишичий авторитет. Ещё одна проверка состояла в том, чтобы забраться на высоковольтную вышку. Не обошлось без неприятностей. Двор УФТИ ещё не был разгорожен на производственную и жилую территории и в нём располагалось какое-то военное транспортное подразделение. Рика ( Ричард) Петушков ( сын знаменитого среди всех физических институтов страны стеклодува П.В.Петушкова) умудрился завести воинский виллис и прокатиться в нём по уфтинскому двору - круга два-три. Его изловили и , не смотря на положение отца , знаменитого на всю страну стеклодува, от искусства которого зависело выполнение важных исследований, дали срок, кажется, по статье хулиганство. Возвратившись из колонии , Ричард сторонился нашей компании , о чём я очень сожалел.