История, Наука, Искусство: История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 2

Поиск по этому блогу

2013-05-14

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 2

Мой Харьков


«Пусть никто не думает, что может
преодолеть первые впечатления своей юности».

(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздо

глубже, всем существом своим, сколько противоречивых

свойств может ужиться в одном человеке. .Все люди

таковы. Таков и он сам».
(Лион Фейхтвангер-«Гойя»)


Редкие приезды отца ( его я всю жизнь называл - папа, а отчима, как не пытался, не мог отказаться от обычного – Женя ) и радовали , и оставляли горький осадок. Да ещё наша сентиментальная домработница Мотя после визитов моего отца приставала с расспросами и пригорюнившись почему-то всплакивала, вызывая слёзы и у меня.

С бассейном связаны и ранние воспоминания о брате Жени - Андрее. Андрей Станиславович Боровик-Романов в моей жизни сыграл не малую роль. Он – сводный брат Евгения Станиславовича, мать которого рано умерла. Она была то ли финкой, то ли шведкой. Умерла в 1917 году, когда Жене было чуть больше двух лет. Их отец – Боровик Станислав Антонович – известный физик, изобретатель диффузионного вакуумного насоса, опередивший Ленгмюра, пользовался большим уважением П.Л.Капицы. Мать Андрея – Татьяна Фёдоровна Романова – тоже физик, тоже доктор физико-математических наук, специалист в области спектрального анализа. К браку Евгения Станиславовича они относились доброжелательно, хотя Наталия Мироновна была старше Евгения Станиславовича на четыре года, да и я был у неё на руках.

Андрей Станиславович 1921 года рождения, на шесть лет моложе Евгения Станиславовича. Значит в 1938 году , когда он приехал к нам в гости и заодно познакомиться, ему было лет семнадцать. Он привёз мне в подарок замечательную модель парусника и мы с ним провели не мало часов, запуская этот корабль (настоящий парусник!) в бассейне. Он сразу же завоевал моё расположение, уважение , которые сохранились и по сей день, когда его уже нет с нами. И Евгений Станиславович, и Андрей Станиславович , конечно же сыграли определяющую роль в моём становлении ,как физика, и в воспитании вообще…
В выходные дни мы – Женя, мама и я - вместе ездили “в город“. Почему-то мне запомнился самый центр - не столько кинотеатр ( мы редко в выходные дни ходили в кино - ведь в нашем микропосёлке был свой клуб с кинозалом ), сколько кафе поблизости от кинотеатра, где можно было съесть вкусные пирожные – эклеры и выпить крем-содовую воду. До войны я не отличался завидным аппетитом , что очень нервировало маму. Поэтому накормить меня было одной из тяжёлых обязанностей Жени. Он усаживался рядом с газетой в руках, отмерял порцию и говорил, что пока я эту дозу не съем мы никуда не пойдём. И я знал, что так оно и будет. А в воскресенье мне обещали поход в кафе и не ограниченное количество пирожных. Мы заказывали десяток, но оказывалось, что даже второе пирожное я не мог одолеть. Так , что весь заказ заворачивался в пакет и пиршествовали мы дома.

С этой кормёжкой случались и казусы. Как-то маме в течение пары месяцев приходилось несколько раз ездить в командировку, по-моему, в Москву. Во всяком случае, через Белгород. Возвращаясь из командировки первый раз , мама в Белгороде купила полное ведро меда – свежего, душистого, с сотами. И буквально через пару дней снова уехала в повторную командировку. Вернулась через неделю ( может быть дней через десять). Мы с Женей эти дни питались, в основном белым хлебом со сливочным маслом и мёдом. В результате у меня разыгрался диатез. Я отчётливо помню мамин возглас :” Женя! Что ты сделал с ребёнком!”. И Женя , и мама утверждали потом , что и я твердил эту фразу, повторял её и требовал Женю к ответу, но от мёда отнюдь не отказывался. Женя только улыбался…

Заканчивая воспоминания о довоенном времени, надо вспомнить друзей и школу. Любопытная компания собралась в ОСГО. Если исключить иностранных специалистов, то это были молодые люди, в большинстве своём холостые, но некоторые успели даже развестись. Так , что у моих друзей была судьба сходная с моей. Вадим Стрельников – сын Маргариты Фёдоровны Фёдоровой , Алик Харахорин – сын Фёдора Фёдоровича Харахорина ( мама Алика к тому времени вышла замуж за Симона Симоновича Шалыта , так что Алик бывал в Липовой Роще лишь наездами, но мы продолжали дружить), Екатерина Анатольевна Панина ( в последствии – заместитель декана физического факультета харьковского университета) была разведена с Л.И. Пятигорским и перешла из УФТИ в ОСГО. Перешли в ОСГО и Николай Семёнович Руденко, и Нина Петровна Тиханович. Это была дружная компания, их объединяла интересная работа и удалённость от дрязг и репрессий , в то время потрясающих УФТИ. Радужные воспоминания о Липовой Роще присущи не только мне. Не так давно мне Екатерина Анатольевна рассказывала о том, как она сколачивала компанию, чтобы идти слушать соловьёв в парке. В эту группу попали все , кого я только что перечислил. Труднее всего , по словам Екатерины Анатольевны, было извлечь из лаборатории Женю ( его все так называли и в ОСГО, и в УФТИ - в криогенной лаборатории после войны) - уж очень он был увлечён своей работой ( тема – “Теплопроводность криогенных жидкостей”).

Школа. В первый класс я пошёл в 1940-ом году ,как и все восьми лет. Школа располагалась далеко от наших домов. Надо было дойти до железной дороги, перейти небольшой мост, перекинутый над железно-дорожным полотном. Так мы и делали летом и осенью. Но зимой , если был снег, предпочитали спускаться с горки на железно-дорожное полотно и перебежать в Липовую Рощу , а там уже рукой подать до школы. Уверен, что и сейчас нынешние местные школьники пользуются этим путём. К учебе я относился добросовестно и числился в круглых отличниках , хотя никакой предварительной подготовки не имел. Голова была забита множеством стихов, но читал я перед тем , как пойти в школу вовсе не бегло. Серьёзность моя той поры зафиксирована на фотографии 1940-го года - очень серьёзный , можно сказать, строгий молодой человек с явно выраженным чувством собственного достоинства и ответственности. Детство моё подходило к концу.

1937 и 1938 годы прошли в ОСГО без особых потрясений, подобных тем , что происходили в УФТИ. Почему-то сменили директора ОСГО, но ведь по тем временам это дело обычное. Уехали Руэманы, но ведь они иностранцы и приехали в Союз работать по контракту на время. Правда , уехали они неожиданно ( скорее всего, их выслали , как не желательных иностранцев). 1939 и 1940-ые годы с их изгибами советской политики озадачили даже меня , семилетнего. Ещё вчера фашизм изображался в виде стилизованного паука-свастики, плакаты с карикатурами Гитлера и его приспешников висели вдоль всей дороги от клуба до лабораторий ОСГО , а сегодня говорят о каком –то пакте о ненападении, о встрече Молотова и Рибентропа…Дома на мои вопросы отвечали, что я слишком мал , чтобы во всём этом разобраться, что пойму , когда подрасту. И я спокойно откладывал понимание на будущее. Благо мальчишки и свои , осговские , и филипповские такими вопросами не интересовались. Летом здесь обсуждались достоинства и недостатки самокатов, сооружённых нами самими с использованием шарикоподшипников раздобытых в гараже ОСГО. Шёл интенсивный обмен марками – первые уроки стихийного бизнеса. На этой почве ( и самокатов , и марок ) у меня особого авторитета не было, о чём свидетельствует мало почтенная кличка “Блоха” ( даже не “Ерёма”, которая была у меня в школе во все годы). Для некоторого поднятия уважения к себе мне приходилось покуривать самокрутки( насколько помню, не с табаком , а с сухими листьями). Правда зимой я поднимался по иерархической лестнице, так как благодаря Жениным урокам ходил на лыжах получше других мальчишек. Особенно хорошо спускался с пологих склонов парка к замёрзшей речке Уды. Ведь лыжи у меня были настоящие, с хорошими креплениями. Однажды катание на лыжах окончилось печально. У осговских ребят лыжи были не у всех, а может быть только у меня одного. Во всяком случае, я часто катался в одиночестве. И в один не совсем прекрасный день подвергся нападению ватаги филипповских мальчишек… Лыжи я не отстоял. Вернулся домой лишь с лыжными палками и синяками. Новыми лыжами не успел обзавестись, наступила весна.

Из спортивного инвентаря помню Женину теннисную ракетку. В Липовой Роще теннисных кортов не было, но был корт на территории УФТИ.

1941-ый год. Всё стало на свои места - фашизм таки фашизм, Гитлер и Муссолини таки негодяи, а 22-го июня Германия неожиданно напала на Советский Союз. Вскоре в нашем посёлке появились армейские автомашины, красноармейцы расположились в саду в палатках. По-видимому, проходило формирование и вооружение какой-то воинской части.

Не менее важное событие произошло в семье. 17-го июля ( день сдачи советскими войсками города Смоленска) мама родила младшего сына, моего брата Андрея ( “Блошонка”, как его окрестили мои сверстники).

ОСГО оказалась на отшибе, казалось , что о ней забыли. В сентябре уже говорилось об эвакуации большинства учреждений и предприятий Харькова., не взирая на уверения С.М.Будённого о том, что “первую столицу Украины , пролетарский Харьков никогда врагу не отдадим”. Считалось , что в отличие от ОСГО, университет, где мой отец уже был доцентом, будет наверняка эвакуирован. Поэтому мне мама сказала, что мне придётся некоторое время пожить в семье отца и, возможно, эвакуироваться с ними. Так я оказался в доме по улице Свердлова №110, расположенном как раз против харьковской тюрьмы. Приходилось и раньше бывать в семье отца. Отношения с Хилей ( Рохилией Шлёмовной Копелёвич) , женой отца, были не определенными. Она , очевидно, была доброй женщиной и очень старалась расположить меня к себе, но как-то очень не умело. Когда я был совсем мал, Хиля даже пыталась меня одевать после дневного сна, что меня возмущало - чужая женщина пытается меня, мужчину, одевать. Даже мама никогда этого не делала. Особенно меня смущали чулки , на резинках прикреплённые к какому-то детскому сооружению, именуемому лифчиком. Вечером я слышал, что Хиля шутя жаловалась отцу на мою строптивость. Но это было давно. А в 1941-ом году мне уже было девять лет и я вполне осознанно воспринимал все события. В октябре меня навестила бабушка Роза и сообщила, что ОСГО неожиданно была срочно эвакуирована, она же (бабушка Роза) не смогла уехать с мамой не повидав и не попрощавшись со мной. До войны я часто после посещения Харькова в выходные дни оставался ночевать у неё. Летние каникулы ( она работала в школе №5, расположенной напротив её дома, врачом) мы проводили вместе, обычно в Южном посёлке под Харьковом, где она устраивалась работать врачом в каком ни будь лагере отдыха или пионерлагере. Вскоре после визита бабушки Розы советские войска оставили Харьков. Картина отступления меня поразила. Армия разбегалась. Никаких боёв. На подводах с возгласами – “Пятки мажем! “- откатывались красноармейцы, которые ранее представлялись совсем в другом свете. Эту картину я наблюдал , стоя на улице Свердлова, а на самой улице появились хулиганы или вышедшие из тюрьмы , горланящие – “Бей жидов, спасай Россию!”. Если первое становилось легко осуществимым, то о каком спасении России шла речь? Дня через три-четыре появились немецкие части - сначала мотоциклисты, потом конные обозы. Очевидно, танки и артиллерия обошли Харьков стороной. До этого несколько дней в городе было полное безвластие и грабёж населением оставшихся продовольственных запасов. На складах тюрьмы было мыло и махорка, столь дефицитные и необходимые в те тяжёлые времена.

С приходом немцев установился “новый порядок”. В первые же дни появился приказ коменданта города, обязывающий евреев, выходя на улицу, одевать нарукавную жёлтую повязку. Затем появился приказ всем евреям пройти регистрацию и прибыть в район тракторного завода, где якобы будет организовано еврейское гетто. Значит , оказалась права “большевистская пропаганда”, о которой с таким недоверием отзывалась бабушка Роза. Она , прожившая в Германии двенадцать лет и получившая там высшее образование и диплом врача , что было немыслимо в дореволюционной России для девушки-еврейки , не могла поверить в то , что Германия стала воплощением варварства и антисемитизма. Однако реальность оказалась именно такой. Больше я бабушки Розы не видел. Очевидно , она подчинилась приказу и ушла в гетто и погибла в Дрогобычском яру. Такая же учесть постигла Хилю и её престарелых родителей.

Отец же мой , Валентин Никифорович Еременко , забрав с собой меня и моего младшего сводного брата , трёхлетнего Бориса, затаился у своих родителей, хотя приказ отправляться в гетто распространялся и на “споріднених”. Как получилось , что он не смог эвакуироваться и спасти свою семью , я не знаю. Да и не мне судить об этом…

Я и до войны бывал в гостях у родителей отца – Еременко Никифора Гавриловича и Полины (Пелагеи) Никитичны. Они снимали две крохотные комнатки в покосившемся низеньком одноэтажном “флигеле” в задней части двора. Одна из комнатушек ( проходная ) служила и кухней. В ней располагалась печь, на которой готовили еду, и она же обогревала “квартиру”. Неподалёку от нашего “флигеля” располагалась общая дворовая уборная “типа сортир”. В центре двора – погреб , в котором все мы прятались во время бомбёжек и артобстрелов. Двор объединял несколько домишек, один из которых выходил на улицу. Весь двор имел один адрес – улица Плехановская (при немцах и ,по-видимому, до революции – Петинская) №110. Я недавно посетил этот двор. “Нашего флигеля” уже нет, за его счёт расширилась территория соседней обувной фабрики. Остальные домишки , как ни странно, сохранились, хотя вокруг появились многоэтажные дома. Одно существенное улучшение - во дворе появилась водораспределительная колонка, источник питьевой воды. Раньше её не было и мне приходилось ходить за водой на соседнюю – Полевую – улицу , где в одном из дворов был колодец. Наш флигель был в самом дальнем углу двора. Он стоял на небольшом склоне, так что окна наших комнат были на высоте не более метра , а окна хозяйских комнат заметно выше. Небольшой клочок земли перед хозяйской частью домика был огорожен штакетником. В этом палисаднике до войны сажали цветы. Участок земли перед нашими окнами использовался более рационально - под крохотный огород ( лук, укроп, огурцы…) В нашем углу был небольшой сарай, где до войны хранился зимой уголь для печи , а в военные годы – “шары” собственного изготовления ( смесь глины , навоза и угольной пыли). Перед комнатой-кухней были крохотные холодные сени. Там дед соорудил полки, на которых хранились скудные запасы продуктов, когда они были в наличии. В сенях же был погреб, прикрытый люком . Здесь часто прятали Борю, реже – меня.

От соседнего двора наш двор был отгорожен высоким деревянным забором так, что между стеной нашего дома и этим забором была узкая темная щель. До войны дед здесь держал пару свиней ( я даже помню их имена - Машка и Глашка ). Осенью 1940 года их забили и умельцы ( дед и бабушка) изготовили вкуснейшую домашнюю колбасу, зельц и другие деликатесы. Помню, что в одно из моих посещений моего будущего пристанища военных лет осенью 1940года собралась у деда с бабушкой вся “мафия “. На фотографии моё присутствие не зафиксировано, но видны папа Валя с братишкой моим Борей, дядя Костя с моими кузинами – Олей и Леной. На заднем плане можно разглядеть дедушку Никифора. Присутствовал , конечно, и дядя мой Боря – самый младший из дедовых сыновей, но на фотографии его нет - по-видимому он-то и фотографировал . Зато он шестнадцатилетний со своим отцом на другой фотографии того же времени. Ещё одна фотография предвоенного времени – бабушка Поля . Дядю Борю , который был старше меня на каких ни будь семь лет , я воспринимал как своего старшего брата. Летом 1941 года мои визиты на Плехановскую участились – часть времени я проводил у бабушки Розы, часть времени – у отца на Холодной Горе, а часть на Плехановской. Большую часть времени проводил в компании дяди Бори. Помню какой-то шалаш во дворе, где Боря со своими дворовыми друзьями ( помню одного – горбуна Лёню) курил тайком. Хотя его родители – и отец, и мать – курили, его курение не одобрялось. У меня же с младшими мальчишками с нашего двора ( и с соседних дворов тоже) нашлось более увлекательное занятие. Мы ставили силки для ловли воробьёв, которых мальчишки почему-то называли “жидами”. Я ещё зловещего смысла этого слова не осознавал, хотя какие-то неприятные ассоциации возникали - так нас ОСГОвских мальчишек без различия национальности называли филипповские хлопцы. Пока предметом насмешек была не моя вполне определённая внешность, ведь большими носами обладали все Еременки, а речь , произношение. Оно чем-то отличалось от местного говора и ко мне прилипла дразнилка : “ На Холодной Горе говорят на букву Ге”. Особой досады эта дразнилка у меня не вызывала , тем более , что я считал себя жителем Липовой Рощи, а не Холодной Горы.

Итак, ноябрь 1941-го года. Я и Боря ( Боб, мой младший брат) уже у деда с бабушкой. Как мы там оказались? Я пришёл пешком от холодногорской тюрьмы до Болашёвского вокзала, где неподалёку жили дед с бабушкой. Сейчас , когда мне давно за семьдесят, думаю, что пройти такой путь мне удастся за два-три часа. А тогда ? А Боба я притащил или попозже отец?

Пришёл день, когда вереницы евреев потянулись через Болашевский мост в сторону тракторного завода. Стоя у ворот, но во дворе, не решаясь выйти, я наблюдал за происходящим, стараясь высмотреть бабушку Розу. Безуспешно… Процессия напоминала похоронную. Молчание. Обречённость. Старики, женщины , дети…Взрослых мужчин практически не было - кто имел бронь ( сотрудники советских и партийных органов, специалисты…) успели эвакуироваться, а кто брони не имел были призваны в армию. Шли по проезжей части улицы. Катили детские коляски, иногда кресла на колёсах с больными и неподвижными стариками. На тротуарах стояли зеваки. Сочувствовали ли? Во всяком случае антисемитских выкриков, которые приходилось слышать в другое время, не было. По крайней мере, пока я стоял у ворот. Долго я не выдержал. Почему, почему … Почему бабушка Роза, добрая, милая бабушка Роза должна уйти из своей квартиры в какое-то гетто? Почему я не могу её видеть? Почему Хиля и её родители тоже должны уйти. Я особых чувств к ним не испытывал, но ведь они Борькины мама, дед ,бабушка… А Борьку я уже любил.

В доме у нас таких вопросов не задавали. До последних дней отца ( умер он в 1993 году) ни он , ни я, ни Боря ни словом не обмолвились об этих событиях. Я уже тогда понимал, как тяжело отцу думать обо всём этом. И тем не менее, когда отец перенёс кое-какие вещи , оставшиеся на холодногорской квартире, я заплакал. Отец только обнял меня и гладил, гладил по голове. Боря ещё ничего не понимал…

Понимали ли соседи какому риску подвергают себя наши дед и бабушка? Помнили ли они наших матерей? Мою – вряд ли. А Хиля , по-моему, никогда и не была у Еременков. Причина тому проста – дед Никифор не одобрял развода моих родителей и их повторных браков и недолюбливал их новых супругов. Женю он иначе, чем Грибовик не называл, искажая его фамилию – Боровик. К маме же дед сохранил , если не тёплое, то уважительное отношение. Может быть потому , что когда-то она обучила его десятичным дробям и другим премудростям.

Как бы то ни было, никто нас не выдал немцам. Хотя догадывались , почему у Никифора Гавриловича с Полиной Никитичной поселились внуки. Но грех на душу брать нашим соседям не хотелось. Правда, иногда заходил главный хозяин, старший из братьев Бондаренко, заселявших весь двор. Шантажировал деда, требуя самогону и угрожая выдать “твоих жидят”. И заливался при этом горючими слезами. Как уж с ним дед договаривался, я не знаю. К счастью, продолжалось это не долго - вымогатель и его дочь ( лет двадцати) завербовались и уехали работать в Германию, оставив его жену , чтобы сохранила дом. Дом и сейчас ещё не снесён, но дни его, по-видимому, сочтены. А уехавшие так и не возвратились…Где они? Стали гражданами Германии или сложили косточки там или в Сибири?

Какое-то негативное отношение со стороны соседей по двору всё же было. Но это скорее всего связано не с полу-еврейством внуков, скорее с происхождением самих старых Еременко. Они были явно из раскулаченных, а может быть из бывших богачей. И хотя домовладельцы Бондаренки тоже вряд ли относились к социально близким и сочувствующим советской власти, какое-то настороженное отношение ощущалось. А может быть причина такого отношения в образованности сыновей Никифора и Полины? Общую точку зрения выразил самый молодой сосед шестилетний Коля. Зайдя к нам в гости он заявил : “Ви богаті!”,но оглядев комнату и удивленный увиденной нищетой растерянно, но не желая поступиться убеждениями, закончил :“ у вас аж два віникі.” Больших доказательств богатства он не обнаружил.

Как бы то ни было, нужно было начинать новую жизнь и как-то зарабатывать на питание. В первые два месяца из препаратов, раздобытых отцом в химической лаборатории университета мы изготавливали спички , которые не плохо продавались на рынке ( Конный базар). Спички в пучке по 25 штук, обвязывались ниткой. К такому пучку привязывалась картонка, на которую наносился слой зажигающий спичку, как на обычной заводской коробке. Однако очень скоро запасы препаратов закончились. Был ещё некоторое время козеин, тоже из лаборатории, его мы размягчали в кипятке и употребляли в пищу. Но хватило его тоже очень не на долго.

Отцу пришлось идти по сёлам “на менку”, благо пока ещё оставались кое-какие вещи его семьи. Правда существовал приказ, запрещающий горожанам выходить за пределы города, но другого выхода не было - голод не тётка, как говорит известная пословица. Во время одного из отцовских походов у него сломалась тачка, которую он перегрузил. Отец задержался на лишние десять- двенадцать дней. Вот эти дни для нас оказались самыми тяжёлыми – есть было абсолютно нечего. А так абсолютного голода не было, дед с бабушкой умудрялись как-то нас с Бобом кормить. Хотя есть я хотел постоянно, это чувство не покидало меня ни на минуту. Бабушка Поля умела приготовить нечто съедобное почти из ничего - спечь хлеб из остатков кукурузы и картофельных очисток, жаркое из конской требухи…Однажды дед Никифор принес с рынка целую конскую голову, её нам хватило на долго. Вот только Боб увидев эту голову испугался не на шутку. Мне доставалось - надо было взрослым (старикам !) помогать, да и в школу я попытался ходить. Преподавание на украинском языке, но учебники были на русском, советские, только упоминания о большевистских вождях, их имена были вымараны чёрной тушью. В школе я значился украинцем, благо в свидетельстве о рождении была указана одна фамилия и у отца, и у матери - ЕРЕМЕНКО, имя-отчество мамы НАТАЛЬЯ МИРОНОВНА сходило за украинское. Я даже дважды получал месячный паёк – буханку кукурузно-просяного хлеба и 50-граммовый кусочек маргарина, о чём есть отметки в метрике (свидетельстве о рождении) –“Lebens mittel”. Деда беспокоила моя школьная кличка – “Соломон”. Он не считал, что она означает признание моей мудрости, по-видимому , не видел тому оснований. Поэтому, когда в школе произошёл скандал ( кто-то из озорников, вряд ли связанных с партизанским или подпольным движением, изодрал портрет фюрера великой Германии – А.Гитлера ), дед велел мне прекратить посещение школы. Аргументация - 1) нечего туда ходить, ты и так знаешь то, чему там учат во втором классе ( чтобы пропустить второй и пойти учиться в третий , такая мысль ни мне , ни деду тогда в голову не пришла), 2) как-то тебя странно кличут , уж не пронюхали чего , 3) школа далеко расположена и морозно очень стало зимой , 4)надо дома помогать.

Я охотно со всей этой аргументацией согласился. Из школьных впечатлений той поры сохранилась в памяти карикатура : карта Союза, в месте расположения Москвы Сталин в виде паука, всю страну опутала паутина. И ещё трезубец на первой странице газеты “Нова Харківщина” ( шрифт и формат тот же, что и у “Соціалістичної Харківщини”,той, что выходила при Советах.). Портрет Гитлера, писанный маслом по холсту, был хорош, в полный рост, но его изодрали, а восстановления я не стал дожидаться.

Странно, но и в Бориной метрике я обнаружил отметку “Lebens Mittel”, то есть и на него раз или два получался паёк. Но ведь в его метрике ясно видно : мать – Копелевич Рахиль Шлёмовна. Паёк выдавали в продуктовом магазине, что рядом с нашим двором в доме №112. Хорошие люди постарались не заметить такой компрометирующей записи в метрике, но что заставило так рисковать…

Избавившись от школы , я полностью погрузился в работу по дому. Первейшей моей обязанностью был помол зерна, если таковое было ( кукуруза., иногда рожь, овес). Зерна было обычно немного , но размолоть его было не просто - ручная мельница ( на деревянный цилиндр набита жесть с множеством заострённых отверстий, набитых гвоздём; сверху надевается полый жестяной цилиндр, к нему приделана ручка , которая и позволяет вращать внешний цилиндр и растирать зерно в муку , пусть и не мелкого помола) позволяла намолоть стакан муки за час –полтора не легкой работы. За то укреплялись мышцы рук (да и спины.!), не смотря на постоянное недоедание.

Дед сапожничал – шил бурки , подбивал их подошвами, обшивал какой-то кожей. Материал - старые вещи (пальто, кожанки и т.д.). В мои обязанности входило - 1) аккуратно распороть это старьё бритвой по строчке так, чтобы не задеть ткань, 2)выпрямлять гвозди , так как их надо было использовать неоднократно при набивании на колодки ( гвозди - дефицит, их надо экономить) и 3) сучить, вощить дратву , которой дед пришивал подошву. Результат, продукция - тапки и бурки на резиновой, иногда кожаной, чаще войлочной подошве. Затем продукцию надо было продать, что тоже дело нелёгкое. Зимой изготовлялись, в основном, бурки и их чаще всего реализовывал сам дед (по субботам и воскресениям, всё на том же Конном базаре, что расположен в начале Петинской, т.е. Плехановской). Я зимой торговал редко, очень уж замерзал , хотя иногда приходилось торговать и зимой. Начал кашлять тяжко, испугал бабушку настолько, что она стала меня подкармливать какой-то дрянью, кажется, собачьим салом. Оказалось, в конце концов, что это не ТБЦ, а плеврит, что тоже не радовало. Рубцы в лёгких есть по нынешнюю пору.

Меня и Боба спасли бабушка и дедушка, которых с полным основанием можно отнести к “праведникам мира”, спасавшим евреев в годы оккупации и нацистких зверств.

Они рисковали своей жизнью вполне осознанно. Соседи оказались порядочными людьми, но все годы оккупации наша семья была в полной зависимости от их настроения. А они особой симпатии ни к советской власти, ни к евреям, которых с этой властью отождествляли, не испытывали. Может быть, причиной лояльного к нам отношения было опасение, что победа в конечном счёте окажется за Союзом и советская власть возвратится. Но скорее всего соседи просто симпатизировали Полине Никитичне и Никифору Гавриловичу, так как все они были из числа обиженных властью. Кроме того у Полины Никитичны всегда можно было получить совет как приготовить то или иное блюдо и даже медицинскую консультацию, если кто ни будь заболевал.

Полину Никитичну отличало чувство собственного достоинства и соответствующая внешность , о чём свидетельствуют фотографии - и предвоенные, и, особенно, дореволюционные. Никифор Гаврилович не обладал столь представительной внешностью. Его сильной стороной был ум и практическое умение. Он многое умел - сапожничать, столярничать , готовить мясные деликатесы при наличии мяса … Умел он и организовать и вести дело, как показало дореволюционное время. Дед – из простой, но крепкой крестьянской семьи. Рано осиротел. Образование - четыре класса церковно-приходской школы. Прошел путь от рассыльного в магазине, приказчика и, наконец, получив кредит от хозяина, увидевшего в нём перспективного молодого человека, открыл своё собственное дело. Во время первой мировой войны дед был призван в армию ( фотография 1914 года ), но на фронт не попал то ли по состоянию здоровья ( подозрение на ТБЦ), то ли сумел “прикормить” начальство.

Дело его значительно разрослось. Это была сеть артелей, производящих галантерейные товары, и магазинов, ими торгующих. Эта сеть охватывала не только губернию, которая сейчас именуется Днепропетровской областью, но и Николаевскую область, уроженкой которой была бабушка Поля. Проживала семья в селе Кременное ( Днепропетровская область) в большом собственном доме. Февральскую революцию дед приветствовал и всю свою собственность ( кроме дома, в котором проживала семья) подарил народу , опередив национализацию, и стал коммерческим директором возникшего кооператива. В этой должности он пробыл до объявления Новой Экономической Политики. В НЭПе дед угадал ловушку, а потому уволился и переехал в Харьков и стал бухгалтером в одном из харьковских предприятий.

В 1933 году дед пострадал и в какой-то мере из-за меня. Мне уже исполнился год и меня стали подкармливать кашами. Результат иллюстрируют фотографии тех лет. Но для приготовления каши требовалась манная крупа, которую в то время жестокого голода на Украине можно было приобрести только в Торгсине за твёрдую валюту. Не знаю уж как и где мой отец добыл золотую монету царской чеканки и за неё купил манной крупы для подкормки своего чада. Однако эта операция не прошла мимо внимания бдительных чекистов. Они справедливо решили, что у студента, коим был мой отец, вряд ли есть что либо кроме истраченной монеты и принялись за деда Никифора, полагая, что часть своего золотишка он всё же народу не сдал. Деда арестовали, продержали в застенках харьковского ЧК всего лишь три месяца, но этого оказалось достаточно , чтобы лишить деда практически всех зубов и укрепить его во мнении, что “совдепия - сучья власть”. Золота от него не добились, ибо его действительно у деда не было. Его капитал был в деле, а дело он “передал народу ещё в феврале 1917-го года“. Не любил дедушка большевиков и не стеснялся при мне выражать свою антипатию большевизму. Часто с огорчением вспоминал, что его средний сын Владимир был в “комсомолии” , а потом ещё и в партии ( в “банде” по терминологии деда ). Так, что я был подготовлен к Хрущевскому докладу 1956 года задолго до его появления. Именно от деда , правда попозже, уже после войны, когда и я стал постарше, дед говорил мне: ”Мы не знали никакого Сталина. Было два бандита - Ленин да Троцкий, а о Сталине мы не слышали. Это уж потом…”.

И всё же , когда при немцах к деду приходили его бывшие деловые партнёры и приглашали начать новое дело, он утверждал , что немцы пришли не на долго, Россию им не победить. А раз Россией правят большевики , то ни о каком бизнесе речи не может быть. И что теперь у него одно дело - самим с бабой Полей выжить и внуков прокормить и уберечь.

Зима 1941/1942 годов была очень суровой. Морозной была и Новогодняя ночь. Немцы , что были на постое в нашем и соседних дворах, открыли беспорядочную пальбу трассирующими пулями. Получилось что-то вроде фейерверка. Но нам–то радоваться было не чему. Да и им , собственно , тоже - ведь блиц-крига не получилось, хотя они всё еще были уверены в своей близкой победе.

Я не могу вспомнить, как мы размещались в этом крохотном помещении, именуемом в домовой книге квартирой №5. В первой проходной комнате спал немец - рядовой солдат. Простой рабочий в мирное время. Особых хлопот он нам не доставлял, целый день отсутствовал, приходил лишь ночевать. Но ведь комнатушки были маленькими. Правда и мебели почти не было. Были полки и фанерные шкафы, которые соорудил сам дед. Был сапожный верстак, за которым работали дед и наш с Бобом отец. Ночевал отец в это время, по-видимому, ещё в своей квартире на Холодной Горе. Во всяком случае, официально он выписался из этой квартиры лишь в апреле 1942 года. Значит во второй маленькой комнате (метров 12 квадратных) мы спали вчетвером - дед с бабушкой и я с Борей. В этой же комнате был буфет, в котором бабушка до войны хранила специи , пряности – корицу, душистый и горький перец, лавровый лист – и их запахи сохранились в дни оккупации.

Нашего немца звали Карл. Это был совершенно безобидный парень. По-моему, он даже догадывался о причинах нашего с Бобом пребывания без матерей у стариков, но помалкивал. Он говорил на какой-то странной смеси немецкого и польского языков ( успел повоевать и в Польше) с добавлением русских и украинских слов. Весь день он был на службе в части и приходил лишь ночевать и каждый вечер со словами: ”Alles, matka! Война капут!” Так продолжалось несколько месяцев, а потом их часть ушла на фронт и больше мы нашего Карла не видели. Кстати, больше никого нам на постой не ставили.

……16 декабря 2001 года. Весь день по харьковскому каналу телевидения идёт марафон - “ Трагедия Дрогобычского яра”. Ничего для меня нового, но смотреть тяжело.

Есть уточнение : всё это произошло не в ноябре, как мне казалось, а в декабре. 24 октября немцы вошли в Харьков, а 14 декабря издали приказ, что “усі жиди та споріднені повинні з’явитися” , указывался адрес ХТЗ. За не выполнение приказа - смерть. Более всего возмущают вопросы - почему евреи подчинились приказу, а не попрятались и не разбежались. Потому, что наглядно продемонстрировалась кара – расстрел на месте. Потому, что были сотни глаз дворников да и многих “доброжелателей”, готовых пальцем показать на своих бывших соседей, а то и знакомых, приятелей. И всё же теплилась надежда – может быть убьют не всех, пусть в кошмарных условиях в гетто, но может быть всё-таки сохранят жизнь? Пусть всё отберут, обрекут на кошмарный каторжный труд, но сохранят жизнь…Ведь немцы же культурная, цивилизованная нация…

Ещё и ещё раз повторяю, что наши с Борей grandparents проявили мужество. Совесть им не позволила оставить внуков в беде. Хотя я знаю, чувствую , что выбор в жёны евреек их сыновьями ( Валентином и Константином ) ни дед, ни бабушка в душе не одобряли. После войны отец женился в третий раз, на этот раз на украинке. И выбор этот для бабушки Поли и деда Никифора оказался горьким - им пришлось уехать из Киева и снова скитаться по углам. Так, что права была баба Поля, которая невесток , кажется, никаких не любила.

Вернёмся к зиме 1942 года. Она выдалась суровой, морозы за -30 по Цельсию. Может быть и по этой причине я прекратил посещения школы. Тем более, что паёк перестали выдавать. Голод, голод… всё время хотелось есть. Основной моей обязанностью была доставка воды. Полное ведро я донести не мог . Поначалу мне выдали 5-литровый кувшин, но он был очень неудобен - ручка сбоку, нужно усилие, чтобы наклонить кувшин так, чтобы вода не проливалась. А руки у меня слабоваты. Вскоре я кувшин в колодце утопил - случайно или умышленно, трудно сказать. Теперь мне доверили даже два ведра. Я каждое из них наполнял на 2/3 и несколько раз за день приносил чистую колодезную воду, которая нужна была и для приготовления пищи, и для умывания, и для стирки.

Для меня главный кошмар - уборная во дворе, Обмёрзшие доски, скользко, да и шатко. Борьке хорошо - он мал и пользуется горшком. Я выношу , а сам пользуюсь дворовой уборной, которая пугает меня с каждым днём всё больше - растут наледи.

Худо-бедно дожили мы до весны 1942 года. Холодная, голодная, суровая была зима. Днём трудились - дед за верстаком, я помогал ему или крутил мельницу. Вечером зажигали “коптилку” ( свечей не было, а коптилкой мы называли фитилёк в блюдечке, на донышке которого немного керосина), а чаще лучину. Читали. Дед любил читать. И многое знал. При своём формально четырёхклассном образовании он был начитанным человеком и , самое главное , с не замороченными пропагандой мозгами. В его небольшой библиотеке были “Жизнь животных” Брэма, собрания сочинений классиков - Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Некрасова и других. Разрозненные тома энциклопедии Брокгауза и Эфрона.

Сначала я Боре читал вслух, в основном, стихи и вскоре он наизусть повторял: ”Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла …”. Я его познакомил с азбукой, а потом учил чтению и письму. Диктанты он писал под диктовку деда и оценки ему выставлял дед , очень замысловатые: ”Изумительно”, “Сногсшибательно” ( простого “отлично” – мало!). Хитрость состояла в том ,что оценку Боб должен был написать сам, дед только ставил свою утверждающую подпись, если написано было без ошибок.

Весной 1942 года наш дедушка, настоящий self made man проявил свою жизнестойкость - власти разрешили брать в аренду под огороды землю. Деду удалось взять довольно большой участок земли ( ограничений не было - бери сколько сможешь обработать, но под определённую часть урожая, конечно) и не очень далеко, в километрах двенадцати от нашего дома. Он взял участок почти в полгектара. Чтобы прокормить такую ораву, какой стала его семья на старости лет – в 1942 году деду исполнилось 63 года - возможно надо было взять и больший участок земли, но как его обработать… Посадить и посеять, не один раз прополоть, собрать урожай. В 1942 году наш с Борькой отец ещё был с нами , но он часто уходил с тачкой “на менку“ по сёлам. Добирался до Полтавской области - там сёла были побогаче. Если удавалось загрузиться, то в эту тачку в пору было запрягать хорошую лошадь. Однажды в марте 1942 года в одном из отцовских походов (кстати, выход за пределы города власти запрещали, но в Харькове вообще ничего съестного приобрести было не возможно, приходилось рисковать) ось тачки не выдержала и на одном из ухабов сломалась. Отец на долго задержался, вот тогда –то мы и узнали , что такое настоящий голод - есть было абсолютно нечего.

В конце апреля 1942 года, объединившись с арендаторами соседних участков, удалось даже нанять тракториста ( за определённую долю будущего урожая) и он вспахал и наш , и соседские участки. Самое трудное было позади, оставалось …. Ещё многое, но это уже было по силам деду при моём посильном участии. Отец закупил и на своей тачке завёз посевной материал к нашему участку. Такое богатство невозможно было оставлять без присмотра и деду пришлось поселиться прямо на участке. Для этого был сооружён шалаш. Довольно часто и мне приходилось ночевать с дедом в шалаше. Посадили всё необходимое - картофель, бурак, кукурузу, фасоль, горох, подсолнух, кое-какие овощи и даже табак. Раз в неделю я совершал путешествие - приносил деду бельё и иногда борщ или суп. Оставался на пару ночей у деда на огороде, днём помогал ему огородничать ( полоть , окучивать, колорадских жуков, насколько я помню, в ту пору ещё не было) , затем шёл домой, проводил пару дней с Бобом и бабушкой и снова возвращался к деду.

Не обошлось без происшествий. Первый раз мы прошли путь от дома до огорода вдвоём с дедом и не без приключений. Выйдя за пределы города, мы шли по узкой тропинке , по ней же вслед за нами помчался немец-мотоциклист. По-видимому , он не так давно сел за руль и упражнялся в вождении за городом. Одним словом, проезжая мимо , он задел деда. Удар был не очень сильным, но, всё же чувствительным . Дедушка упал, я заорал не своим голосом. Немец неловко остановил мотоцикл, подошёл, к нашему удивлению, помог деду подняться и , по - видимому, начал извиняться. Но деду было не до его извинений, всё-таки удар был чувствительным. Однако потом, дома дед ворчал, что немец-сволочь всё-таки “культурный, гад”.

Потом во время моих самостоятельных походов в одиночку до дедовского огорода ничего из ряда вон выходящёго не происходило. Длительность переходов – часа четыре в один конец – была слишком утомительной, лето, жара , пить очень хотелось.. Однажды в поле натолкнулся на скелет человека. Значит за Харьковом всё же были бои…

Осенью урожай снимали с отцом и он его свозил на своей тачке. Урожай оказался не таким, как ожидали, причина - ранние заморозки. Многое не успело созреть. Всё же собрали всего понемногу , расплатились за аренду земли и за вспашку. В доме висели кукурузные початки , потом их “лущили” в ручную. Так же поступили с фасолью и горохом. Высушили табачные листья. Дед их ловко нарезал своим острейшим сапожным ножом. Курили и дедушка, и бабушка, и , наверное, отец. Но почему я так плохо помню присутствие отца ? По-видимому он где – то скрывался, чтобы не попасть под насильственную отправку в Германию - немцы охотились за химиками.

Снова наступили трудовые будни. Помол зерна. Выпрямление гвоздей. Дратва. Дед , сапожничая, за день здорово намусоривал. Он учил меня так подметать пол, чтобы себя не загрязнять - сбоку и от себя.

Пришла зима 1943 года , но она оказалась не такой суровой, как предыдущая. А в феврале в Харьков пришло первое освобождение . Немцы отступали в панике. Они даже не смогли раненных эвакуировать из госпиталей организованно. Легко раненные, которые могли передвигаться, сами плелись к поездам или машинам. Остался не взорванным немцами Болашевский мост и даже товарный состав на железно-дорожных путях , как потом оказалось груженный снарядами, остался не взорванным. Склады, на которых вряд ли были продукты, но наличествовал спирт, тоже сохранились. Это помогло многим красноармейцам. Они вошли в город плохо экипированными. Особенно подвела погода - началась оттепель, а на ногах у большинства валенки. В конце февраля была настоящая распутица, солдаты шли в своих валенках по холодной слякоти. Солдаты в видавших виды шинелях , лишь у некоторых командиров ( отнюдь не у всех) меховые полушубки. Картина безрадостная…

По-видимому, передовые части вошедшие в Харьков состояли из штрафников. Суд они вершили скорый . Солдаты ведут мужчину , по – видимому, призывного возраста , со словами: ”Ротный, полицая притащили!”. Ротный только кивнул головой по направлению к забору…. Пристрелили полицая и пошли дальше. Шли, шли. Телеги, запряжённые небольшими крестьянскими лошадками, так отличающимися от немецких битюгов. Гнали немцев почти до Полтавы. Но вскоре ситуация изменилась. Немцы собрали кулак - танки, авиацию - и начали контрнаступление. На этот раз Красная Армия не бежала, как о октябре 1941года, а отступала с жестокими боями. Однако, очевидно было, хоть временное, но явное превосходство немцев, особенно, в воздухе . Немецкие самолёты беспрепятственно летали над городом и бомбили, бомбили.

Досталось и нашему домишке - вблизи упала небольшая бомба, чего оказалось достаточно, чтобы завалилась треть хозяйской половины дома. Наши комнаты устояли, но черепичная крыша большей частью осыпалась.