История, Наука, Искусство: История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 1

Поиск по этому блогу

2013-05-14

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 1

Мой Харьков

«Пусть никто не думает, что может

преодолеть первые впечатления своей юности».

(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздо

глубже, всем существом своим, сколько противоречивых

свойств может ужиться в одном человеке. .Все люди

таковы. Таков и он сам».
(Лион Фейхтвангер-«Гойя»)

Автобиография

В искусстве написания автобиографий и заполнения анкет, «личных листков по учёту кадров» за годы советской власти (тотальной слежки) мы все достигли совершенства.

При поступлении в университет в сентябре 1950 года написал: «Я, Еременко Виктор Валентинович, родился 26 июля 1932 года в г. Харькове. Отец - Еременко Валентин Никифорович, мать - Цин Наталия Мироновна - по профессии химики, окончили Харьковский Государственный Университет. Отец и мать разведены. Я живу в семье матери и отчима - Боровика Евгения Станиславовича. Жили мы до войны в Липовой Роще, где они работали в Опытной Станции Глубокого Охлаждения (ОСГО) вплоть до эвакуации в г. Кемерово.

В годы оккупации я жил в Харькове в семье деда Никифора Гавриловича Еременко и бабушки Полины (Пелагеи) Никитичны Еременко по адресу - улица Плехановская (при немцах - Петинская) № 110. С нами проживал мой младший брат Борис, 1938 года рождения, сын отца от второго брака. Мой младший брат Андрей Боровик, 1941 года рождения, был эвакуирован с родителями в г.Кемерово.

В апреле 1945 года мать забрала меня к себе в Кемерово. После возвращения из Кемерово в 1945 году поступил в 82-ую среднюю школу г. Харькова, которую и окончил с медалью в 1950 году.

В комсомол поступил в октябре 1948 года.Живу в семье отчима - Е.С. Боровика, который работает в Физико-Техническом институте АН УССР (старший научный сотрудник). Мать - научный сотрудник того же института. Отец - доцент Киевского Государственного университета.

За границей родственников не имею. Под судом и следствием не был. Домашний адрес: г.Харьков, улица Чайковского 10 квартира 21».

В феврале 1954 года пришлось внести дополнения, поскольку я женился на своей сокурснице Теверовской (теперь уж Еременко) Людмиле Абрамовне. Отец к этому времени стал заведующим кафедрой физической химии КГУ. А мать вынуждена была покинуть УФТИ «в связи с реорганизацией» и с большим трудом устроилась на кафедру физики Харьковского политехнического института, которой руководил профессор М.И.Корсунский, также уволенный из УФТИ (и по той же причине).

«Личный листок по учёту кадров», который пришлось заполнять накануне окончания учёбы в университете и «распределения», мало чем отличался от анкеты, которая заполнялась при поступлении в ХГУ: национальность - украинец, гражданин СССР, в другом гражданстве не состоял, социальное положение - студент ХГУ, социальное происхождение - из служащих, осуждены не были ни я, ни мои ближайшие родственники, и не были ни под судом, ни под следствием. Состою членом ВЛКСМ с 1948 года, в других партиях не состоял, колебаний в проведении линии ВКП(б) не было, в оппозиционных и антипартийных группировках не участвовал. Кроме родного (русского) языка, хорошо владею украинским, слабо - немецким и английским (читаю, пишу и перевожу со словарём). Общественной работы не веду. Национальность родителей: отец - украинец, мать - еврейка». Вот и всё. Далее по памяти: при «распределении» получил рекомендацию в аспирантуру Киевского института физики АН УССР, а жена - в распоряжение киевского областного отдела народного образования. Начались наши скитания по чужим квартирам. В 1957 году (24 сентября) родился наш сын Андрей. Об остальном написано в моих воспоминаниях об Е.С. Боровике и о Б.И.Веркине.
К ним могу добавить только немногое: о неприязни ко мне директора Института физики М.В.Пасечника. Вспоминаю об этом только потому, что с не меньшей неприязнью он относился к таким замечательным физикам, сотрудникам института, как В.Л.Броуде и Э.И.Рашба, с которыми мне посчастливилось тесно сотрудничать в течение пяти киевских лет.

Киев и Харьков

 По-видимому, об этом было известно Б.Е.Патону, который прежде, чем принять решение о моём переводе во ФТИНТ, долго расспрашивал меня, почему и зачем я хочу переехать в Харьков. Действительно, коренному киевлянину это трудно понять: Киев - столица, замечательный город на берегах великой реки, а Харьков - город провинциальный, хотя и именуется первой столицей Украины. Но я в душе продолжал считать родной Харьков «физической столицей» Украины. Да и хотелось быть поближе к семье, в которой вырос. У жены тоже были причины для переезда в Харьков: её родители нуждались в помощи… Хотя, конечно, уезжать из Киева было жаль и жаль расставаться с киевскими друзьями.

Необычно проходила предварительная защита моей кандидатской диссертации на учёном совете Института физики. Не формулируя вопросы, М.В. Пасечник давал понять, что он чем-то не доволен, пока, наконец, не выдержал К.Б.Толпыго: «Это Ваша особенность, Митрофан Васильевич! Всем всё понятно - работа дискуссионная, но хорошая и, конечно, диссертабельная!».

В 1961 году я пришёл к Митрофану Васильевичу Пасечнику с заявлением об увольнении (переводе). Он изобразил удивление: «А мы Вам уже присмотрели квартиру получше». Я ответил c сожалением, что не знал об этом раньше, а сейчас уже поздно: я договорился о переходе в институт Б.И.Веркина.

Переезд из Киева в Харьков

Переезд из Киева в Харьков оказался совсем непростым делом. За годы учёбы в Киеве я избавился от харьковского снобизма (дескать, всё стоящее в украинской физике сосредоточено в Харькове; «Киев - физическая провинция». В воспоминаниях А.И.Ахиезера об этом говорится устами Л.Д.Ландау - «В Киеве есть хорошие дантисты, но физиков нет». Правда это относится к началу 30-х годов прошлого столетия, но многие харьковчане утешаются этими высказываниями и по сей день). Я же полюбил ту область физики, которой был занят в Киеве. У меня были дружеские отношения не только с соавторами (В.Л. Броуде, Э.И. Рашба, М.К.Шейнкман), с которыми я работал бок о бок, но и с коллегами из других групп (М.С.Бродин, М.Т.Шпак, М.С. Соскин) и даже в киевском университете (И.С.Горбань, В.Б.Тимофеев). Была, конечно, и обида на директора института М.В.Пасечника, долго водившего меня за нос в деле получения жилья. На одном собрании, распределявшем жильё, М.В. задал мне вопрос: «А сколько комнат в харьковской квартире Ваших родителей?», что я воспринял, как прямой намёк на желательность моего возвращения в Харьков. Но не это определило моё решение - в конце концов, пусть крохотная, но своя квартира у нас была. Да и жена была устроена с работой: она по специальности работала в рентгеновской лаборатории института физической химии.

Физика низких температур

Дело было в другом: мои ближайшие киевские друзья - В.Л.Броуде и Э.И.Рашба - говорили: «Погоди! Через 2-3 года мы все переедем в Подмосковье, в Черноголовку!». Но я не мог так долго ждать, стремился к самостоятельной работе, к независимости. Б.И.Веркин её мне обещал и обещал ничем не ограничивать тематику: «Всё, что придумаешь!». И я решился… Но было ещё мнение моей жены. А она к обещаниям Б.И. относилась с большой осторожностью. В университете при распределении по специальностям и я, и Людмила Теверовская (моя будущая жена) подали заявления с просьбой о распределении на специализацию «Физика низких температур». Но Борис Иеремиевич считал, что Люся слишком много внимания уделяет своим спортивным увлечениям и слишком мало учёбе. Более того, он посчитал, что и я стал недостаточно настойчиво заниматься и слишком много времени отдавал спорту и своей будущей жене. Он не хотел поэтому, чтобы мы с ней были в одной группе, но прямо об этом Людмиле не сказал, а долго «водил её за нос». В результате она стала рентгенщицей и затаила на Б.И. обиду.

После визита к нам в Киев Вадима Манжелия и проведенной им агитационной работы Людмила решила взять переговоры с Б.И. в свои руки. Она взяла отпуск в институте физической химии без оплаты и вместе с нашим 2-х летним сыном поехала в Харьков и жила у своих родителей. Я же оставался в Киеве и продолжал работать в отделе А.Ф.Прихотько. Мы с В.С.Медведевым даже опубликовали неплохую работу, на которую и сейчас ещё изредка можно встретить ссылки.

Одним словом, переговоры с Борисом Иеремиевичем в свои руки взяла Людмила. На вопрос Б.И., почему мы не можем несколько месяцев пожить у родителей, последовал её решительный отказ: Боровиков стеснять мы не хотели, у Теверовских же была лишь одна комната в коммунальной квартире. А повторять «хождение по мукам», которые мы пережили в Киеве ни у неё, ни у меня желания не было. Поэтому, хотя форма Людмилиного ультиматума: «утром ордер на квартиру, вечером Витино заявление о переводе из Института физики во ФТИНТ» - мне не нравилась, по сути я с ней был согласен. Переход во ФТИНТ откладывался. Наконец, в апреле 1961 года звонок Б.И.: «Есть квартира, в хорошем районе. И не двухкомнатная, а трёхкомнатная!». Прекрасно, но по советским нормам семью из трёх человек могут прописать лишь в 2-х комнатной квартире. Где срочно найти четвёртого? Борис Иеремиевич Людмиле заявил: «Ну, что - мне учить Вас? Ни один управдом не устоит против 2-3 бутылок водки!». Жена сообщила мне этот рецепт, я попробовал и он сработал. Это был мой первый опыт решения серьёзных организационных проблем. Этим методом приходилось пользоваться ещё несколько раз в моей жизни.

Однако справка была, а четвёртого члена семьи нет. По настоятельной просьбе Б.И. за дело взялся начальник отдела кадров ФТИНТ полковник Тараканов В.Г. и решил проблему блестяще. Наконец, мы в своей харьковской квартире!

Начался период организации лаборатории (отдела).

Однако вернёмся в довоенные годы. В свидетельстве о разводе моих родителей значится 1937- ой год. Но я отчётливо помню, что не менее года мы с мамой прожили в Липовой Роще до появления Жени (Евгений Станиславович Боровик – второй муж моей мамы, Цин Натальи Мироновны. О нем ещё многое будет сказано и только самое доброе. Другого не помню, да и не было ничего не доброго.) Отлично помню - это была светлая комната в двухкомнатной квартире на третьем этаже. Нашей соседкой была Нина Петровна Тиханович, я её отлично помню. Мы вполне мирно уживались с нею и, насколько я помню, мама часто оставляла меня на попечение Нины Петровны по вечерам. Дочь Нины Петровны, Оля Тутакина, много лет работала в моём отделе во ФТИНТе, потом был перерыв по какой-то причине, а сейчас она работает в отделе Коли (Николая Фёдоровича) Харченко – у меня-то ни отдела, ни лаборатории уже нет ( всё , что было, передал ученикам и последователям – Н.Ф.Харченко и С.Л. Гнатченко, у каждого из них по отделу).»Коль нет цветов среди зимы, Так и грустить о них не надо» (Есенинское).

В упомянутой светлой комнате летом 36-го ( или 37-го) я болел свинкой. Болел долго, но, по-видимому, не очень тяжело. Помню свои железы, обложенные ватой, и почему-то забинтованную шею, компрессы. До болезни я успел наловить ящериц и они у меня жили между оконными рамами, но как-то умудрились по наружной стене дома удрать. Было жарко и очень скучно…

Более ранние воспоминания совсем отрывочны. Смутно помню комнату на улице Каплуновской ( ныне – Красноармейской) в доме неподалёку от Технологического сада ( сейчас – парка Политехнического института). В комнате была кафельная печь. По крайней мере, одна из стен была вся из белого кафеля и очень тёплая. Старый деревянный двухэтажный дом, по моему , очень похожий на «булгаковский» дом в Киеве. Помню, как мне страшно было самому подниматься по лестнице - снаружи дома , деревянной, с отсутствующими вертикальными досками. С тех пор я побаиваюсь высоты, хотя приходилось этот страх преодолевать ( и об этом позже). Помню и свою бабушку Розу ( Рохлю Шаевну Цин-Макиевскую) в этой комнате. А вот отца в это время не помню. Хотя, судя по рассказам, он жил с нами в этой комнате, по крайней мере , до 1934 года. Из его рассказов следует, что была у меня одно время молодая няня. Я же помню няню-старушку. Ясельного или детсадовского периода в Харькове, до переезда в Липовую Рощу, не помню. Отец рассказывал так :” Однажды я , забрав тебя из ясель (детсада ), ехал домой на Каплуновскую. Не доезжая до остановки, трамвай резко по какой-то причине затормозил и, естественно, в переполненном трамвае народ покачнулся и надавил на нас с тобой. И тут мой двухлетний Витя продемонстрировал запас ненормативной лексики, накопленный во время прогулок с молодой няней и её общения с молодыми людьми, в основном, красноармейцами. Продираясь через толпу под осуждающими и восторженными взглядами с тобой на руках, я с трудом выбрался из трамвая и оставшийся путь проделал пешком…” Вполне возможно. Во всяком случае , владение этой лексикой выручало меня и во время житья в Липовой Роще ( ведь неподалёку была Филипповка – бандитская окраина Харькова) и во время войны. Но об этом немного позже.

Итак , год 1935-ый ( или 1936-ой). Мы с мамой живём в Липовой Роще. Она работает в Опытной Станции Глубокого Охлаждения ( ОСГО) под руководством Мартина Руэмана – физика, приглашённого из Германии. Барбара Руэман – его жена – тоже работает в ОСГО. Предмет исследования - криогенные жидкости, азот и кислород , их растворы. До войны опубликовано совместно с Руэманом несколько работ. Семейство Руэманов сравнительно благополучно пережило1937-ой год, покинув Союз ( были высланы , как нежелательные иностранцы). В семидесятых годах Вадим Манжелий как-то встретился с М.Руэманом на одной из низкотемпературных конференций ( в Англии, кажется) и тот передавал “ Нате Цин, пожалуйста, привет от старого Мартина”.

До перехода в ОСГО мама успела поработать год или два в криогенной лаборатории Украинского Физико-Технического Института (УФТИ) , руководимой Львом Васильевичем Шубниковым, свидетельством чему сохранившаяся фотография той поры( 1934-ый год?). В 80-ых годах вдова Льва Васильевича – Ольга Николаевна Трапезникова - приезжала в Харьков и передавала “привет Нате Цин”, хотела с нею встретиться , но мама плохо себя чувствовала и встреча не состоялась.

Ещё немного об ОСГО и Липовой Роще. Липовая Роща - небольшой посёлок, вторая остановка электрички, отправляющейся от Южного вокзала Харькова в южном направлении. Сам посёлок и школа , в которой я учился в 1-ом классе в 40-ом году, находится по правую сторону от железно-дорожной ветки. ОСГО же и её жилой посёлок находились слева по движению поезда в двух ( не более) километрах от железно-дорожного пути.

Мне до сих пор это место кажется райским уголком - сочетание бытовых условий современной цивилизации посреди прекрасной природы. Жилые трёхэтажные дома современного европейского типа ( изолированные квартиры с ванной комнатой, туалетом, кухней, оснащённой газовой плитой) и сейчас не так уж доступны для многих, а тогда это было редкостью. После маминого замужества мы переехали в отдельную двухкомнатную квартиру, правда , на первом этаже и без балкона. Две комнаты, смежные, но светлые и большие ( может быть , в моём детском представлении). Что я помню отлично, так это отсутствие лишней мебели. В обеих комнатах встроенные стенные шкафы. В первой ( моей) комнате - обеденный стол и стулья, моя кровать и плетённый из лозы столик и стулья. Во второй комнате - рабочий письменный стол и супружеская кровать.

В этом ОСГОвском микропосёлке был клуб с кинозалом, три жилых дома, неподалёку – открытый бассейн с тёплой водой ( охлаждение компрессоров криогенных ожижительных установок), в котором я учился плавать. К жилым домам примыкал большой заброшенный фруктовый сад, окаймлённый тополями и переходящий в парк , среди которого запомнились мне большие деревья грецкого ореха. Ближе к осени у меня, как и у всех наших мальчишек, ладошки и пальцы рук становились тёмно коричневыми из-за попыток очистить эти орехи от кожуры.

В парке находился небольшой помещичий одноэтажный дом, в котором и располагался детский сад. Я его посещал в 1936-1939 годах. Помню ежедневные путешествия через сад и затем через парк. Расстояние от дома было не более одного километра, а проходил я его не менее чем за час – полтора ( отвлекали бабочки, кузнечики, стрекозы , ящерицы и , особенно, пёстрые дятлы).

Не далёко от ОСГОвских домов протекала не широкая, но чистая в те годы река Уды. Однажды я , лет пяти, умудрился в ней тонуть, по-видимому, у самого берега, так как Николай Семёнович Руденко ( мамин сокурсник по химическому факультету университета, в те годы называвшегося институтом народного образования, и сотрудник ОСГО) без труда вытащил меня за чуб, не выпуская из рук удочки.

Между ОСГОвским микропосёлком и речкой были поля какого-то совхоза или колхоза - бахча, овощи и пасека. Однажды я стал жертвой нападения пчёл. Спасло меня то обстоятельство, что летом нередки были перебои с водоснабжением и поэтому ванна была наполнена водой. Когда я с воплями вбежал в квартиру, Женя быстро погрузил меня в ванну , и пчёлы отстали. Всё же несколько дней я температурил . Может быть перенервничал…

Бассейн, речка … Однако обучение плаванию проходило без особых успехов. Бассейн, по-видимому, был невелик. Дно в нём было наклонным, так что глубина плавно менялась. Я, под руководством Жени, заходил в воду по шею, а затем , барахтаясь, “плыл” в противоположном направлении. Отсутствие течения, малый размер бассейна создавали ощущение, что я действительно проплыл некоторое расстояние, но теперь я думаю, что речь могла идти о двух- трёх метрах. В реке дело обстояло совсем иначе. Женя вносил меня на руках так глубоко, что ему было по шею, и отпускал меня, поддерживая рукой под животом… но я мгновенно оказывался у него на плечах. И оба мы никак не могли понять, каким образом это происходило. Но так или иначе я всё больше привязывался к Жене. Думаю, что я его полюбил и это чувство сохранилось по сей день, а ведь его уже нет более сорока лет…