История, Наука, Искусство: Александр Воронель - Цитаты

Поиск по этому блогу

2018-03-31

Александр Воронель - Цитаты


Цитаты из книги “Нулевая Заповедь”


          Человек — это существо, родившееся с жаждой абсолютного.
Советское воспитание, несмотря на поверхностный атеизм, эту
потребность удовлетворяло. оно внушало ребенку абсолютное со-
знание своей правоты, и это сознание, как потерянный рай, наве-
ки преподносится нашему мысленному взору, давая силы верить.

Нам еще не исполнилось и четырнадцати лет, когда мы поня-
ли, что власть в СССР находится не в руках рабочего класса. У мно-
гих взрослых людей на Западе это отняло гораздо больше времени.
Такого отклонения от ленинского учения мы потерпеть не могли
и должны были бороться. нас было семеро мальчиков и одна де-
вушка. Хотя в нас и не было «ничего от национального или рели-
гиозного», мальчики, все как один, оказались евреями и только де-
вушка... о, русские женщины! Впрочем, случай задуматься об этом
нам представился уже только в тюрьме. Семеро — это очень много,
но все же ни один не выдал. нас поймали по результатам нашей
деятельности, которая состояла в том, что мы сочиняли и разно-
сили по городу рукописные листовки, клеймившие неравенство
и несправедливость и призывавшие народ к восстанию. Восстания
не произошло. КГБ стоял на страже. Во всех школах города провели
графическую экспертизу, и наши почерки идентифицировали.
В тюрьме кончилось наше детство и укрепилось чувство самосо-
хранения.

Взрослый человек живет в джунглях сомнений, в пустыне свободы...
Человек отличается от скота своей жаждой абсолютного. поэ-
тому, когда мы разоблачаем относительность очередного абсолю-
та, мы делаем это не ради относительности как таковой. Мы дела-
ем это ради другого абсолюта, высшего.

В следующий раз я приехал в Харьков учиться в университете.
Я приехал из Махачкалы, очаровательной провинциальной
столицы дагестана, населенной 26-ю (по другой версии 32-мя)
народами и бывшей до конца 30-х годов местом ссылки. после
такого многонационального великолепия Харьков поразил меня
своим отчетливо еврейским характером. лица прохожих, фами-
лии выдающихся людей и даже названия улиц настойчиво напо-
минали об этом.

«Не ищи себя вовне» — нашел правильную формулу однажды
одинокий харьковский интеллигент. евреи, конечно, не составля-
ли в Харькове большинства, но они, не сознавая и во всяком слу-
чае не желая этого, определили стиль этого города. не все жители
Нью-Йорка — евреи, но Нью-Йорк известен в большом мире как
еврейский город. В отличие от Харькова, Нью-Йорк этого никогда
не стыдился и благодаря этому навсегда утвердился в искусстве
и литературе...

Еще в Университете я женился на писательнице Нине Воронель.
Правда, она тогда еще не была ни писательницей, ни Воронель, ни
даже Ниной. она была Нинель Рогинкина. Нинель в юношеском
возрасте тоже состояла в подпольном антисоветском кружке, ко-
торый усиленно изучал марксизм, в тщетной надежде обнаружить
(и, конечно, во что бы то ни стало, исправить!) ошибку, приведшую
эту, когда-то освободительную, теорию к столь очевидно закрепо-
щающим результатам. В Харькове у них был даже не один кружок,
а целая сеть связанных между собой кружков, которая включала
несколько десятков студентов. но им повезло, и среди них не ока-
залось доносчика. никто из них не раскололся даже и на допросах
(а как же без допросов в сталинское время!), и все они благополуч-
но дожили до более либеральных времен.

Ландау был тогда не одинок. Бесчисленное множество моло-
дых интеллектуалов в европе всерьез в то время (да ведь и сейчас!)
верило, что стоит «научить каждую кухарку управлять государс-
твом» (в этой детской формулировке тоже содержится представ-
ление об обществе, как о машине), как жизнь на земле потечет по
иному сценарию. Волки станут пастись вместе с овцами, люди по-
любят друг друга и т. п.
Вслед за редкими советскими счастливчиками, преуспевши-
ми за границей, Ландау, Шубниковым, Капицей, Синельниковым
и другими, сотни западных идеалистов рванулись в россию стро-
ить страну победившего социализма. И там искренне пытались
слиться и отождествиться...
Некоторым потом удалось вовремя унести ноги. Другие по-
гибли. Им несть числа. От третьих произошли такие устрашающие
плоды, как Миша Вольф — будущий глава восточногерманского
ШТАЗи (Тайной полиции).
После приезда на родину Л. Д. Ландау работал в УФТИ. Там
вместе с ним работала сильная группа немецких и австрийских
энтузиастов, которые за несколько лет сделали этот институт ав-
торитетным в научном мире, и которых впоследствии всех обви-
нили в шпионаже. Как написал через несколько лет в своем доне-
сении в НКВД тогдашний директор этого заведения: «В институте
возник заговор под руководством Л. Д. Ландау и А. Вайсберга для
саботажа военных работ».

К 1968 году мне в СССР стало трудно дышать. Может быть,
политические события были тут вовсе ни причем. Может быть,
37 лет — просто роковой возраст... Может быть это было многолет-
нее переутомление. но мне стало так трудно дышать, что я почув-
ствовал себя совершенно чужим среди довольных и процветаю-
щих. и, пожалуй, среди протестующих и угнетенных — тоже.
постепенно я усвоил такой отстраненный взгляд на действи-
тельность, что идея возвращения на «историческую родину» по-
казалась мне специально для меня придуманной. действительно,
как еще радикальней я мог бы выразить свое несогласие абсолютно
со всеми?

Если Солженицын полностью отрицал советскую действи-
тельность и не хотел иметь с ней дело, Синявский, напротив, при-
нимал ее, как фантасмагорическую реальность, от участия в кото-
рой он не устранялся, а хотел эстетически ее освоить, обжить это,
порожденное бессознательным творчеством истории, чудовище.
он всегда настаивал, я помню, что искусство выше жизни. «И, ес-
ли даже, — говорил он, — русская культура действительно умерла,
мы будем продолжать жить в ее трупе; потому что она — русская
культура — единственная действительность, которая у нас есть...»
Про Солженицына он говорил: «Он — писатель великий, а я писа-
тель небольшой... Великий писатель может себе позволить и плохо
писать, а я обязан писать хорошо, поэтому я тружусь над каждым
словом». Это воистину некая противоположность, другой полюс
литературы.

Это парадокс — трагические события и страсти в своей жиз-
ни наблюдать нельзя: или они захватывают и ошеломляют, губят
и отбивают чувствительность, или вы в них душевно не вовлека-
етесь, — следовательно, и знаете о них не все. Время, как и связь
событий, в действительном мире неустранимо, но... и неуловимо.
оно находится в таинственном соотношении с мнимым внутрен-
ним временем иллюзорного, поэтического мира, в который искус-
ство заставило нас поверить, приняв его условности.
Эти условности в значительной мере соответствуют условиям
физического эксперимента: Эйнштейн неоднократно говорил, что
чтение Ф. Достоевского дает ему чрезвычайно много даже в чисто
профессиональном плане. обдумывая его слова, я понял, что он,
по-видимому, имел в виду обстановку мысленного эксперимента,
в которую достоевский ставил своих героев.
Как строится эксперимент? Изучаемый объект искусственно
изолируется от окружения — так чтобы устранить все посторонние
влияния — и затем подвергается воздействию одного, строго кон-
тролируемого, фактора. С объектом что-то происходит — мы это
наблюдаем и называем результатом.