История, Наука, Искусство: 2013

Поиск по этому блогу

2013-05-14

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 5

Мой Харьков



«Пусть никто не думает, что может 
преодолеть первые впечатления своей юности».
(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздо
глубже, всем существом своим, сколько противоречивых
свойств может ужиться в одном человеке. .Все люди 
таковы. Таков и он сам».
(Лион Фейхтвангер-«Гойя»)

Защитив дипломные работы и не дождавшись сдачи государственных экзаменов мы с Люсей перешли , наконец, на совместное житьё - Анастасия Георгиевна сняла нам комнатку у своей знакомой. Не далеко от родителей , на улице Дегтярной , той что образуется при слиянии улиц Лермонтовской и Чайковской и ведёт вниз на Журавлёвку. Небольшой дом с двориком ( частное владение) и огромный пёс во дворе ( овчарка) на цепи , но цепь перемещается вдоль натянутого провода так, что пёс достаёт любой участок двора. Он сразу полюбил Люсю и ревновал её ко мне , что закончилось тем , что он таки основательно укусил меня за ногу . Заботливая жена настояла , чтобы я принял амбулаторно уколы против бешенства , но они оказались такими болезненными , что от большинства из них я уклонился. Боровики платили за наше жильё, а питались мы у Теверовских. Кое-как сдали государственные экзамены и ,наконец, «распределение». В фотоальбоме нашего выпуска есть карта, демонстрирующая географию «распределения». Пятый пункт явно сказался на этой географии. Однако Люсе был предоставлен выбор - или Харьковская, или Киевская область . В обоих случаях преподавание в школе. Мне же Б.И.Веркин предложил место старшего лаборанта на кафедре. Это , конечно , давало возможность продолжить начатую работу по гальваномагнитным явлениям. Более того , он сказал, что поскольку работа обратила на себя внимание К.Д.Синельникова, то можно будет получить временный пропуск в УФТИ для проведения измерений при гелиевых температурах. Всё это так , но был второй вариант - рискнуть и попытаться поступить в аспирантуру в Киевский институт физики. Антонина Фёдоровна Прихотько интересовалась харьковскими выпускниками , знакомыми с физикой низких температур ( киевский университет не имел такой специализации). Как ни странно наш харьковский университет рекомендацию мне дал, считая , что разбираться в моих анкетных данных киевляне должны сами. Совет Евгения Станиславовича был однозначен - если оставаться на гальваномагнитной тематике , то не отмоешься от ярлыка эпигона. Надо искать более независимый , самостоятельный путь. А у Люси ещё и разумные соображения о возможности получения своего жилья в Киеве, что обещал представитель киевского института. Мама тоже явно хотела, чтобы мы поехали в Киев. Она считала , что настало время часть забот обо мне взять на себя отцу. Он действительно снял на два месяца ( и оплатил ) комнатку в посёлке неподалёку от института физики.

Одним словом, решение принято - Киев! Но сколько тягот на нас навалилось ( в основном, на Люсины плечи). Хозяйка комнаты , снятой моим отцом, оказалась воровкой, что Люся обнаружила по перерытым вещам в наших чемоданах. Мы сбежали. Благо, снова помогли Теверовские. В Киеве , в престижном Печерском районе проживала семья фронтового друга Абрама Борисовича, с которым поддерживались хорошие отношения. Супруга этого человека приютила нас на время , пока её муж находился то ли в командировке , то ли на отдыхе. Она же вскоре нашла семью, которая была не прочь сдать нам комнату. Комнату с балконом, там же в Печерском районе. Но цена - 600 рублей ( моя стипендия - 680). Люся ещё не работала. Да и стипендии ещё не было - надо сдать вступительные экзамены при конкурсе, хотя и небольшом, но с участием киевлян, которые лучше знакомы с разделами физики , предпочитаемыми в Киеве.

Итак , снова - 20 рублей от Теверовских , 20 - от Боровиков, 20 - от Еременко.

Киевская физика отличается от харьковской. Если вопрос С.И.Пекара о спектре вращающейся молекулы меня не смутил ( надо было только помнить о квантовании момента вращения), то несколько удивил вопрос кого-то из экспериментаторов -“ Как выглядит абсолютно чёрное тело ?”. Я думаю, выручил меня доклад по материалам дипломной работы. В Киеве работа выглядела вполне самостоятельной , в духе физики полупроводников и многим (Э.И.Рашба, В.Л.Броуде) понравилась. Это и определило выбор А.Ф.Прихотько. Определила она меня на выучку к В.Л.Броуде. Это оказалось большой удачей для меня , тем более , что сотрудничество с Владимиром Львовичем означало и сотрудничество с Эммануилом Иосифовичем Рашбой, а затем и с присоединившимся к нам М.К. Шейнкманом. Несколько лет сотрудничества с ними оказались очень удачными. Мы стали друзьями и сохранили добрые отношения на долгие годы. Однако добрые отношения с этой троицей привели к антипатии со стороны директора института - Митрофана Васильевича Пасечника. Начались неудачи в получении обещанного жилья. В сентябре 1957 года у нас родился сын - Андрейка. Мы с Люсей были счастливы, но жить было негде…

Владимир Львович Броуде в отделе Антонины Фёдоровны Прихотько выделялся , прежде всего, активностью на семинарах. Я не могу сказать , что он был очень образован в физике - окончил технический ВУЗ и систематического образования , которое худо-бедно даёт физико-математический факультет университета, у него не было. Но природный живой ум, логичность мыслей, общая высокая культура - вот всё это было у Львовича. Он был на восемь лет старше меня, но с первых дней обратился ко мне по имени и на ты. Эта манера общения была принята в отделе ( за исключением Антонины Фёдоровны - небожительницы), но всё же по имени я стал к нему обращаться много лет спустя, когда он оказался в Черноголовке, а я вернулся в Харьков. А пока избрали промежуточную форму - Львович. Тем более, что был в отделе ещё один Владимир ( Медведев, однокурсник Броуде, специализирующийся на конструкторских работах, хотя изредка печатающийся в физических журналах на правах соавтора). Его именовали Сергеевичем.

Начал Львович с того , что выдал мне ампулу с порошком пирена. Сказал, что Антонина Фёдоровна считает это вещество необычным и что исследование спектра поглощения света монокристаллами пирена может стать хорошей диссертацией. Дал мне для ознакомления свою диссертацию и книгу А.С.Давыдова - “ Теория молекулярных экситонов”. Ознакомил со спектральным оборудованием и микроскопическими исследованиями. Благо с криогенной техникой я был знаком.

Дело с пиреном закончилось быстро. Я сделал рутинную работу и опубликовал её. Львович даже не стал её соавтором - ничего в ней необычного не было. Но оказалось , что он ко мне приглядывался и подыскивал тему поинтереснее, которая отличалась бы от налаженных исследований молекулярных кристаллов. Поэтому Львович предложил обратить внимание на полупроводниковые монокристаллы. Его интерес к полупроводникам подогревался Эммануилом Иосифовичем Рашбой , которого Львович , а вслед за ним и я , именовал Эмиком. Рашба - замечательный физик-теоретик . Его интересы охватывали и спектроскопию молекулярных кристаллов, и многие разделы физики полупроводников. В институте отделом физики полупроводников руководил известный физик, академик Вадим Евгеньевич Лашкарёв. Но в этом отделе исследования при низких температурах не проводились. В то же время в Ленинграде Евгений Фёдорович Гросс и его ученики ( Б.П.Захарченя, А.А.Каплянский, Б.М. Разбирин и др.)вели интереснейшие исследования экситонов ( но не экситонов малого радиуса, т.н. экситонов Френкеля, а экситонов большого радиуса - экситонов Ванье – Мота ) в полупроводниках Cu2O , CdS .

В.Л.Броуде предложил - давай попробуем и мы. Область интересная, для нас новая. Может быть свежий взгляд и обнаружит что-то новое. Тем более , что это будет взгляд не только с киевской , но и с харьковской стороны. У киевских физиков , работающих с низкими температурами, и по сей день сохраняется уважительное , но и с некоторой долей ревности, отношение к харьковчанам. Всё таки именно в Харькове зародилась физика низких температур (Л.В.Шубников, Б.Г.Лазарев ), да и сама низкотемпературная спектроскопия кристаллов ( И.В. Обреимов, А.Ф.Прихотько), ставшая в последствии физикой экситонов.

Итак, полупроводники. Прежде всего, сульфид кадмия. Очень скоро мы поняли , что не всё так просто, как представлялось нашим предшественникам. Спектры поглощения света и люминесценции , которые ленинградцы и их французские последователи однозначно связывали с экситонами, оказались изменчивыми - от кристалла к кристаллу и даже в пределах одного монокристалла. Здесь очень помогла методика проектирования изображения охлаждённого до низкой температуры монокристалла на щель спектрографа. Наши результаты очень заинтересовали Рашбу, а затем и Моисея Кивовича Шейнкмана (Мишу) , в то время аспиранта В.Е.Лашкарёва. Миша заинтересовал и самого В.Е.Лашкарёва.

После поглощения света и люминесценции с помощью и при участии М.Шейнкмана наладили и фотоэлектрические измерения при низких температурах. Одним словом, работалось хорошо, интересно, было много споров, в которых определяющую роль играл Эмик, и в результате пришли к выводу , что наблюдаем мы состояния , отщепившиеся от собственных, экситонных ,из-за наличия дефектов. В последствие такие состояния получили название экситонно-примесных комплексов( Томсон, Хадсон) и подробно исследовались за рубежом.

Работа наша ленинградцами воспринялась с неприязнью . Е.Ф.Гросс даже написал А.Ф.Прихотько письмо , упрекая в интервенции в его область физики. Однако результаты были доложены на конференциях ( “бригада” дважды доверяла мне докладывать на всесоюзных конференциях) и получилась интересная , хотя и не без возражений диссертация.

Дальнейшее изложено в Curriculum Vitae , опубликованном в 2000 году. Воспроизвожу его с дополнениями, произошедшими за последние годы .

70-летний юбилей отмечался по обычной программе : поздравление от Президиума Академии наук, от городских властей, орден – «За заслуги 3-ей степени», и избрание почётным научным сотрудником киевского Института металлофизики и почётным доктором Харьковского национального университета. Наш журнал – «Физика низких температур» №7-8( 2002г) вышел полностью на английском языке. Статьи прислали мои друзья из многих стран.

На заседании учёного совета института поздравляли В.А.Марченко с 80-летием, а заодно и меня. Пришлось мне что-то говорить в ответ на поздравления.



1933г. Наталия Мироновна и Виктор Валентинович



Наталия Мироновна в начале 1970-ых



1933г . Валентин Никифорович и Виктор Валентинович Еременки
Весна 1938г. Липовая Роща. В фруктовом саду.
Витя Еременко у самого дерева, справа.


1953г. С будущей женой Люсей Теверовской(Л.А.Еременко)
Один спортивный чемоданчик на двоих.



1958г. С Андреем Викторовичем



1951г. СТУДЕНТ физико-математического
факультета харьковского университета.



1954г. Студент. Перед выпуском.



1956г. Аспирант института
физики, г.Киев



1961г. ФТИНТ –старший научный сотрудник



1963г. Заведующий отделом низкотемпературного магнетизма


1965г.

2001г Директорствую 10-ый год



Слева и справа член-корреспонденты Н.Харченко и С.Гнатченко

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 4

Мой Харьков


«Пусть никто не думает, что может 
преодолеть первые впечатления своей юности».
(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздо
глубже, всем существом своим, сколько противоречивых
свойств может ужиться в одном человеке. .Все люди 
таковы. Таков и он сам».
(Лион Фейхтвангер-«Гойя»)

Летом 1948 года мы всё ещё соседствовали с Судовцёвыми. Андрюха с детсадом УФТИ выехал в загородный лагерь отдыха в Южном посёлке. Женя с мамой впервые после войны выехали отдыхать на юг, к морю. Мне оставили деньги ( немалые, как сейчас помню, 800 рублей) . Очень может быть, что я путаю события 1948 и 1949 годов, но так или иначе деньги я быстро истратил. Запомнились походы с Юрой Дашевским в кафе- мороженное и в ресторан “Динамо”. И решил я на оставшиеся деньги смотаться к отцу в Киев . Я ведь не знал , что Судовцёвым была оставлена дополнительная порция денег на тот случай, что я истрачу выданную мне часть. К тому же пришла телеграмма: ”Мы с Бобом уезжаем отдыхать , присоединяйся. Папа”. И я не удержался, купил билет на поезд и на следующее утро был в Киеве. Отец с Борей и дедушка с бабушкой проживали по улице Житомирской в большом доме дореволюционной постройки. Благоустроенный буржуазный дом с лифтом с просторными квартирами, которые однако после революции стали коммунальными , В квартире проживало три или четыре семьи. Две комнаты занимала семья Зубаровского (коллега отца , химик, более известный, как орнитолог - дома у него была великолепная коллекция птичьих яиц, которую он сохранил с довоенных времён и пополнил в последние годы новыми экземплярами), небольшую комнату у кухни занимала одинокая женщина. Семья отца тоже занимала две комнаты, но они были в противоположных концах квартиры и разделялись комнатой , занятой ещё одной семьёй. В первой комнате , ближе ко входу в квартиру, был кабинет отца и там же диван , на котором он спал. В этой же комнате - письменный стол и пианино , игре на котором очень неохотно учился Боб и, наверное, спальное место для него. Дальнюю комнату занимали старики. Здесь же у окна было рабочее место деда (верстак) , так как он продолжал сапожничать, не желая утратить материальную независимость.

Мой приезд оказался неожиданностью для отца. Более того, из его комнаты доносился весьма эмоциональный разговор. Слышны были голоса отца и молодой женщины. Оказалось, что отец действительно собрался ехать отдыхать, но не с Бобом, а со своей новой молодой женой. Боба он ей, естественно представил и рассказал, как трагически он потерял свою семью во время войны. Но о своей самой первой семье и о моём существовании умолчал. Старикам же, по-видимому, что-то в новой невестке не нравилось и они решили использовать моё появление , как козырную карту в контригре. На мой вопрос, что происходит, дед ответил, что у Бори будет новая мама и что мне нужно решить, хочу ли я быть с папой. Я не задумываясь ответил (по-видимому, повлияла обстановка), что остаюсь с мамой. И тут досада деда, который столько душевных сил вложил в меня, столько труда потратил, чтобы спасти меня и воспитать, сделать стойким и жизнеспособным человеком, вылилась в совершенно неожиданную фразу (дед же не был ведь антисемитом! не мог им быть!): ”Вот же жидовское отродье!” И тут я , раздосадованный всем, что произошло с моим вызовом, да и этой дедовской фразой схватил неожиданно для себя самого сапожный остро отточенный нож и как заправский бандит двинулся к деду. По-видимому он не на шутку испугался и меня, и своей неуместной фразы и закричал: ”Ты посмотри, Полина! И это после всего того, что мы для них сделали…”. Ответ бабушки был самым разумным: ”Ну, ты тоже хорош, старый дурак. Идите уже обедать.” И успокоившись, мы все - дед, я , Боб и бабушка уселись обедать, хотя дед и я поглядывали друг на друга косо. Но скоро всё стало на свои места. Мы любили друг друга и даже друг другом гордились.

В 1949 году неожиданно умер самый младший из моих дядьев - Борис. Старики были подавлены. Отношения с новой невесткой - Ольгой Михайловной - обострились, особенно после рождения самого младшего из моих полубратьев - Михаила. В 1950 году дед с бабушкой уехали в Харьков и снова вынуждены были снимать жильё, на этот раз на Ивановке. Вскоре их приютил в своей семье Владимир Никифорович. Тяжело заболела бабушка Полина ( как оказалось, рак лёгких). Ей стало совсем невмоготу вести дом, поддерживать хозяйство в неблагоустроенном жилье на Ивановке. Семья Владимира Никифоровича занимала две небольшие комнаты в квартире с соседом в доме на въезде Тринклера вблизи парка Горького. В семье было две дочери ( мои кузины) – Лена (1938 года рождения) и Света ( 1943 года рождения). Отношения у деда с Володей были непростые, часто вспыхивали ссоры, но продолжались они не долго. Дед всё не мог простить Володе двух вещей - коммунистических убеждений в молодости и того, что он “ не уберёг Бориса”. Коммунистические убеждения у Володи в молодости, по-видимому, были искренними. Во всяком случае , он один из всей семьи побывал в рядах партии, причём дважды. За несколько лет до войны был исключён за сочувствие троцкизму, во время войны восстановлен в партии, а в 1945 ( или 1946) году снова был изгнан за отказ подчиниться парткому завода, который вместе с дирекцией отказывал в разрешении на переезд в Харьков. Был Владимир Никифорович, безусловно, способным инженером – конструктором, но ни в авиаинститут, ни в КБ авиазавода ( то есть по специальности, он и его жена окончили ХАИ ) ему , конечно, с такими изъянами в анкете устроиться и думать было нечего. Но конструкторы нужны были … И Володе с женой удалось устроиться на работу в проектном институте совсем другого профиля - ГИПРОЦЕМЕНТ.

Вскоре после смерти бабушки Поли заболел и Владимир Никифорович ( инфаркт за инфарктом) и мог работать только дома. Его высоко ценили как специалиста.

Работая дома он выполнял норму проектировщика и свою, и своей жены Мотрёны Андреевны , у которой всё время и силы уходили на уход за мужем и работу по дому. Кстати, в этом же институте по сей день работает конструктором их дочь Лена.

Бабушку я успел посетить . Она очень мне обрадовалась, но была уже очень слаба. Хоронили её без меня, я как раз был в студенческих летних военных лагерях.

Вернёмся в год 1949 и к нашей семье ,. Весной этого года наша семья получила двухкомнатную отдельную ( без соседей!) квартиру в доме , в котором селилась уфтинская элита ( правда , в квартирах более обширных). Дом этот - бывшая до войны школа №101, был восстановлен, но на планировке квартир сказывалась школьная предъистория . Наша квартира - на третьем, последнем этаже. Она была удачно спланирована - большая прихожая, большая светлая комната, которая служила столовой, нашей с Андреем спальней и комнатой для занятий. И меньшая комната - родительская спальня и кабинет для Жени. Появилась у мамы и помощница - домработница Ольга Ивановна, она спала в большой прихожей, на раскладушке. Уже зимой !949-1950 гг. мама стала строить планы на лето. Она решила на этот раз отдыхать всей семьёй. Но ведь я заканчивал школу - выпускной десятый класс. И надо было думать о поступлении в университет. Было чётко сформулировано для меня условие летнего отдыха на море - нужна медаль, которая даёт право поступления без экзаменов. Идею поддержал мой друг Юра Дашевский ( не для себя, а для меня ). Опасность представляли русская и украинская литература и языки. Именно он объяснил преподавательницам обеих литератур с каким корифеем (в моём лице) в области математики и физики свела их судьба и как их будут съедать угрызения совести , если я не получу медали. Насколько я понимаю, его поддержал наш преподаватель физики и классный руководитель Фёдор Иванович ( он во время оккупации преподавал в школе, что было расценено ,как сотрудничество с оккупантами с соответствующими последствиями ), которому нравилось моё увлечение физикой. Одним словом кончилось это тем , что меня , как и некоторых других сомнительных претендентов на медаль, подвергли дополнительным занятиям русским и украинским - по утрам, до начала основных уроков, диктанты, сочинения и их анализ, разборы. Результат - 8 медалей в классе.

Итак , получен аттестат с медалью ( правда, с серебряной), сданы документы в университет на физико-математический факультет и всё семейство укатило в Анапу. Лето оказалось скучным очень . Правда , море, плавание , фрукты… Мне бы хватило недели, ну - две , но месяц и более ( у научных работников длинный отпуск, я когда стал таковым так и не научился использовать свой отпуск полностью). Серьёзно заняться шахматами в одиночку мне казалось скучным. Слава богу , по совету А.И.Ахиезера , со мной был учебник математического анализа Фихтенгольца и задачник Гюнтера и Кузьмина . Очень мне пригодились . Позанимавшись самостоятельно летом , получил фору на первом курсе.

Сентябрь 1950 года. Начало занятий в университете. На удивление много девушек на курсе , а ведь , казалось бы , факультет сугубо мужской. После долгих лет обучения в мужской школе большинство физматовских девушек казались привлекательными.

В первые же дни университетской жизни почувствовал давление советских правил - регистрация комсомольцев ( постановка на учёт , куда теперь денешься - при подаче документов написал же , что комсомолец ; для того ведь и поступал в комсомол, чтобы не создавать себе дополнительных трудностей ) и призыв в профсоюзные ряды. На следующий день профсоюзное собрание с целью избрания профкома. Выдали бюллетени со списком фамилий кандидатов , среди них ни одной знакомой. Да и от куда взяться знакомым - ведь первый , может быть , третий день в университете. Ещё никого не знаем, а голосовать должны за тех, кого нам предлагают, по сути мнения нашего не спрашивая. Мне это показалось не справедливым и я , особенно не таясь , перечеркнул весь список в своём бюллетене. То же самое проделал мой одногруппник, с которым установились хорошие отношения в первый же день пребывания в университете. Что тут поднялось на следующий же день! Среди нас двое антисоветчиков!!! Честно говоря, я даже испугался.

Но обошлось…

А тут я ещё никак не мог найти спецкафедру , на которой проходила военная подготовка мужской половины студенчества. Или подсознательно не очень хотел найти. Всё это могло окончиться весьма печально. В деканате обошлось, декан - Абрам Соломонович Мильнер - вынес мне выговор приказом по факультету и этим ограничился. Но это дело вынесли на комсомольское собрание и ретивые юноши ( я их , как студентов и не помню, но в комсомольском бюро курса или факультета они были очень агрессивны) довели дело до моего исключения. На утверждение решение было передано в комсомольский комитет всего университета, который приравнивался районному комитету, иными словами, принимал окончательное решение. Люди там оказались постарше и поразумнее. Они , как я теперь понимаю, заволокители решение, заставив меня трижды являться “на ковёр” и трижды откладывая рассмотрение моего дела, ссылаясь на перегруженность повестки дня. В конце концов , мне просто надоело тратить зря время. Решил, что , если захотят, то исключат меня и без моего присутствия. Взносы продолжал платить ( 20 копеек в месяц!) и так сохранил своё присутствие в комсомоле, которое началось ещё в школе . Тогда затянул общий поток и уверенность, что иначе и ВУЗ не поступить.

Это утверждение оказалось достоверным не на все 100%. Среди однокурсниц, обращавших на себя внимание, была одна особенная. Остроумная, весёлая ,живая, очень спортивная ( последнее обстоятельство очень помогло ей при поступлении в университет и именно на физмат факультет) и к тому же единственная на факультете не комсомолка. А вскоре выяснилось, что и состав крови у неё близок к моему - у неё мама русская, зато папа – еврей. Да ещё и жили мы по соседству и мне иногда удавалось проводить её домой. Одно огорчало - она нравилась не мне одному. Старшекурсники , особенно те, что любили спорт, обращали на неё внимание. Особенно настойчив был Изяслав (Ясь) Комарь. Тот , что со своим и моим отцом в 1943 году пытался уйти пешком с советскими войсками. Мой отец таки ушёл, а Комари нет , вернулись с полпути . Но мне на этот раз повезло - мамаша Яся посчитала , что наша девушка имеет виды на её мальчика потому, что он русский , с тем чтобы избавиться от “каиновой печати” - пятой графы. И это она либо высказала Люсе Теверовской ( ну, да - это была она ), . Мне было за Люсю обидно, но в душе я был мадам Варваре Комарь благодарен. Думаю , что она укрепила мою позицию. Да тут ещё сессия приближалась и моя помощь Люсе оказалась кстати, ведь спорт сильно отвлекал её от серьёзных занятий учёбой, даже не все лекции ей удавалось посещать.. Она пользовалась успехом среди старшекурсников, но они , видно , позабыли чему их учили на младших курсах и это давало мне явное преимущество. Я ведь позабыть только что выученное не успел , да и объяснить умел , по –видимому, получше. Во всяком случае, Люся сдавала и зачёты, и экзамены без особых затруднений ( и с частыми пропусками лекций) и даже получала стипендию. А ведь на нашем факультете учиться нелегко. Не даром Александр Ильич Ахиезер своих аспирантов и ассистентов призывал быть снисходительными к девочкам - он считал, что девушек , избравших специальностью физику или математику, надо поощрять за смелость. “Ведь на нашем факультете учиться так трудно” - утверждал он.

Но всего этого мало. Чтобы почаще встречаться с Люсей пришлось и мне заняться спортом. Силёнок у меня было мало , худ я был чрезвычайно и , когда я появился на баскетбольной площадке , сотрудник кафедры физкультуры , ответственный за работу на физико-математическом факультете А. Бунякин укорял Люсю - “ Кого ты привела, ведь он вот-вот рассыплется!” Но я уже кое - что умел в баскетболе и Анатолий Иванович смирился с моим присутствием в секции. К тому же я увлёкся , стал много времени тратить на тренировки ( благо они проходили совместно с женской командой , где отличалась Люся), конечно, в ущерб академическим занятиям. К этому времени выяснилось, что я совсем не “самый-самый” студент на курсе ( а в школе я к этому привык - математика и физика были мои!). В лучшем случае я причислял себя к первой десятке. Такие ассы , как Фёдор Рофе-Бекетов ( он, правда, скоро ушёл к математикам), Толя Кресин ( ушёл к ядерщикам –теоретикам) были вне досягаемости. В группе будущих теоретиков ( кафедры Ильи Михайловича Лифшица) обращал на себя внимание Валя Песчанский. А тут ещё после окончания второго курса прошёл отбор на ядерное отделение и я туда не попал - к маминым недостаткам ( пятая графа) добавились мои собственные ( оставался на оккупированной территории). А ведь я давным – давно мечтал попасть именно на кафедру Александра Ильича Ахиезера. А.И. меня утешал , но всё – таки я скис. Кончилось это всё тем , что я отказался от мысли пытаться попасть на кафедру теоретической физики Ильи Михайловича Лифшица, а пошёл по проторённой дорожке в знакомую среду - на кафедру экспериментальной физики со специализацией в области физики низких температур. Здесь учёба не требовала вовсе ни каких усилий, оставляя массу времени для баскетбола и кино ( и всё с Люсей!).

Серьёзно я занялся физикой лишь выбирая тему для дипломной работы . Борис Иеремиевич Веркин предложил тему , близкую к работам Евгения Станиславовича Боровика. Женя помог мне собрать установку . Основные детали по его старым чертежам были изготовлены в мастерской криогенной лаборатории УФТИ. В самом начале пятого курса я приступил к измерениям, работал увлечённо, всё меньше времени уделяя баскетболу, задерживался в лаборатории до полуночи. Люся отнеслась к новому моему увлечению с пониманием и по вечерам подкармливала меня бутербродами и котлетами. В результате получилась неплохая дипломная работа . Я по результатам дипломной работы статью опубликовал в журнале “Физика металлов и металловедение”, а Кирилл Дмитриевич Синельников сказал Жене :” Если бы не близость к Вашей работе , то вполне можно было бы говорить о кандидатской диссертации”.

Итак, университетские годы подходят к концу. Не смотря на обиды ( у кого их нет), годы эти кажутся счастливыми. Вспоминается поездка в Москву на игры с баскетболистами МГУ . Это было во время зимних каникул 53/54 гг. ( после пятого семестра). Помимо игр , мы побывали с Люсей и в музеях, и в гостях у Люсиной тёти Шуры . Шурино жильё - маленькая, полуподвальная комнатка. Но тёплая и уютная.

Мой тощий вид ,по-видимому, смущал Люсю, и она усиленно подкармливала меня, благо Москва была полна продуктов в отличие от голодного Харькова. Происходила кормёжка по вечерам и внимание сосредотачивалось на бутербродах с красной икрой. В какой –то мере Люся выполняла задание нашего тренера – Володи Ровчана, который требовал, чтобы я набрал не менее пяти килограмм весу. Деньги , хотя и небольшие, у нас были - получили суточные , как при поездках в командировку , а жили бесплатно в общежитии московского университета. Правда, от центра Москвы было далековато. Гуляли по городу всей гурьбой - и женская, и мужская команды . Набивались в такси , нарушая все нормы. В общем, счастливое беззаботное время….Вот если бы не эти сессии , экзамены ,зачёты…

Отношения с мамой усложнялись. Её явно раздражали мои поездки, хоть и редкие, к отцу. И не столь редкие посещения деда. У отца я побывал дважды , летом 1952 и 1954 года. Оба раза после военных лагерей .В 1952 году лагерь нашей военной кафедры был прикомандирован к какой-то зенитной части. Не очень далеко от Киева. Везли нас в теплушках на поезде через Полтаву, Киев, а далее на катере по Днепру. Возвращались тоже через Киев. И я решил в Киеве задержаться и посетить отца. Но оказалось, что отец с семьёй на даче . Дело было в воскресенье. Что было делать ? Денег на билет до Харькова у меня не было и ,вообще, не было ни копейки. Соседка утешила , сказав , что обычно отец в понедельник приезжает в Киев. Всю ночь просидел я в скверике на лавочке, зато часов в 10-11 следующего утра появился отец. Он предложил поехать на дачу , но я не был готов к этому и вечером поездом поехал в Харьков ( деньги на билет дал отец). В 1954 году лагерь располагался под Бердянском , на Азовском море. По возвращении я снова задержался в Киеве. На этот раз отец таки свозил меня на дачу, где я познакомился с Ольгой Михайловной и Мишей - моим самым младшим братом . И, конечно, повидался с Борей. Ольга Михайловна приняла меня без восторга, но и неприязни не проявила. В последствие , лет через пять-шесть , когда у меня была уже своя семья, отношения с Ольгой Михайловной стали вполне приемлемыми , по-моему, благодаря Люсе - она всем Еременкам нравилась. И деду Никифору , и отцу , и вот теперь - Ольге Михайловне. По-видимому, потому , что избавляла их о забот обо мне.

Лагерную жизнь я опишу как ни будь в другом месте . Для этого нужно не только покопаться в памяти , но и запастись чувством юмора…

У деда Никифора (и, соответственно, у дяди Володи) я бывал довольно часто и не предупреждая маму или Женю. Однажды я не пошёл на лекции в университет ( кажется , это было в пятницу - день занятий на военной кафедре, а она располагалась на улице Тринклера , переходящей во въезд Тринклера , где жила семья Владимира Никифоровича , а с ними и мой дед Никифор Гаврилович). Как обычно беседа и дискуссии с дедом затянулись до глубокого вечера. И весь день моя Люся , обеспокоившись моим отсутствием в университете и дома на Чайковской , вела поиски . Обратилась к маме. Она особого беспокойства не проявила и сказала, что возможно я у деда. Адреса она не знала. Тогда Люся разыскала моего близкого друга Юру Дашевского и вместе с ним они нашли меня у деда. Вот тогда я почувствовал , что не совсем безразличен Люсе , и был рад этому чрезвычайно. Познакомил её с дедом. Она ему понравилась, а позже , при более близком общении - ещё больше. Дед Люсе понравился тоже. Она уже знала какую роль он сыграл в моей жизни, о годах оккупации , проведенных мной в семье деда. Что и говорить, дед заслуживал уважения. Кроме того , она сразу оценила его природный ум и практическую хватку. Что стоит одно его умение готовить рыбу к праздничному столу. До сих пор она отмечает , что этому искусству её научил Никифор Гаврилович. А деду нравились практичность и здравый смысл Люсиных высказываний. Одним словом, они нравились друг другу, а мне нравилось , что они понимают друг друга.

Несколько слов о событиях марта 1953 года. Смерть Сталина для меня не была трагедией. Сказалось влияние деда, который не раз повторял : “В наше время мы не знали никакого Сталина. Было два бандита - Ленин да Троцкий. А этот Сталин уже потом… “.

Сказалась и оккупация ( правы всё-таки составители анкет , даже десятилетний пацан поддался антисоветской пропаганде, уж очень она действенна). Кроме того , не задолго до марта1953 года прошло “дело врачей – вредителей”, явно шитое белыми нитками и определённо антисемитской направленности. Борьба с космополитизмом. Разговоры о строящихся бараках в Биробиджане и готовящейся репатриации евреев на дальний восток. Всё это настораживало. Поэтому траур, искренние слёзы у многих сокурсников меня только удивляли. Одного моего знакомого ( Витю Барьяхтара ) я встретил в здании механико-математического отделения нашего факультета. Он был весь в слезах, я даже подумал , что у него личное горе. Оказалось … Сталин. Многие собирались на похороны в Москву.

Но больше всех меня удивила Люся. Она была единственной некомсомолкой и стала мишенью для организующих “сталинский призыв”. Ей вручили анкету и почти уговорили поступать, о чём она и поведала мне. Но мои аргументы оказались весомее :” Люся, двоих нас комсомол не выдержит”. Она весело засмеялась и согласилась со мной, сохранив политическую невинность.

Я старался не ударить в грязь лицом на занятиях по математическому анализу , тем более, что мне очень нравилось решать задачи на практических занятиях , которые вёл Владимир Александрович Марченко. То же на практических занятиях по физике. Да ещё и баскетбол, кое –что я всё же умел. И сдать зачёт по физкультуре , играя за факультет в баскетбол, легче, чем как-то иначе. Но всё это вряд ли мне помогло , если бы не Варвара Комарь, мать Яся. Как то я встретил Люсю очень печальной, почти в слезах. Почти сразу она рассказала о выходке Варвары ( Петровны ?) . Я обрадовался и не тому , что произошло, а тому, что именно мне Люся рассказала о произошедшем. Значит верит мне, уверена, что я её пойму. Она уже знала мою историю - о родителях, и о том, что было в годы войны и оккупации. Нечто подобное пришлось пережить в годы войны и ей. У нас были сходные судьбы. После этой истории мы стали ближе друг другу.

На преддипломную практику в УФТИ меня не взяли . Возможно, помимо моих анкетных недостатков добавилась и борьба с семейственностью. Во всяком случае большая часть группы низкотемпературщиков ( вернее, низкотемпературщиц) и преддипломную практику проходила в криогенной лаборатории УФТИ , и дипломные работы выполняли там же. Мне предстояла большая подготовительная работа - ведь в университете на кафедре не было приличной экспериментальной установки, на которой можно было постараться выполнить предложенную Б.И.Веркиным работу. То , что её полностью невозможно выполнить за несколько месяцев , это я и сам понимал и Евгений Станиславович подтвердил. Борис Иеремиевич из ситуации хотел выжать максимум - используя возможности и опыт Евгения Станиславовича создать на кафедре новое направление, исследования гальваномагнитных явлений при низких температурах. Кстати , существовавшее на кафедре направление - исследование криогенных жидкостей в окрестности критического состояния - тоже было связано с работами Евгения Станиславовича ( довоенными). Поэтому Саша Воронель бывал у нас в доме . Хотя Веркин был руководителем его дипломной работы , консультировался он у Евгения Станиславовича.

Мне было ясно , что вырастить однородные и хорошо ориентированные монокристаллы сплавов висмута и сурьмы мне вряд ли удастся. А Борис Иеремиевич планировал варьировать содержание сурьмы в сплавах с висмутом в широких пределах.

Предполагалось , что при этом будет изменяться степень перекрытия зон и может даже возникнуть щель в энергетическом спектре. Предлагалось, измеряя магнитосопротивление и одновременно Холл-эффект , как это делал Евгений Станиславович, определять концентрацию носителей тока и их подвижность и их поведение с изменением концентрации сурьмы и температуры. Программа на года…На этом пути можно было бы и кандидатскую диссертацию подготовить, но не мне , так как всегда оставался бы упрёк в эпигонстве, следовании за работами Евгения Станиславовича.

Но в качестве дипломной эта тема меня вполне устраивала. При этом решил пока ограничиться чистым висмутом. Для работы мне нужны были установка для выращивания строго ориентированных монокристаллов и установка для измерений - дьюар с откачкой паров испаряющихся криогенных жидкостей, вставка - держатель образца , лимб для отсчёта поворота образца в магнитном поле. Ничего этого в лаборатории кафедры не было. Но были чертежи установки Евгения Станиславовича. Воспользовавшись этими чертежами и разрешением Б.Г.Лазарева, который , как мне казалось не исключал возможность моего поступления в его лабораторию в будущем, установка была изготовлена в мастерской криогенной лаборатории УФТИ. На кафедре же нашлись небольшой электромагнит, курбельный потенциометр и гальванометр. Всё это предоставила К.Н. Богданова, спасибо ей !

Пока детали установки изготавливались в мастерской УФТИ, я принялся изучать докторскую диссертацию Евгения Станиславовича. Я с ней был знаком и ранее , так как помогал вписывать формулы во все экземпляры, но сейчас надо было понять процедуру , последовательность измерений и обработки их результатов. Благо было у кого прояснить все возникающие вопросы.

Кроме того , Люся притащила кипу дипломных работ своих предшественников. Ей предстояло провести дилатометрические изменения в процессе спекания порошков двух компонент. Таких дипломных работ накопилось штук пять-шесть, отличались лишь компонентами. Читая эти работы , мы обнаружили элементарную погрешность при обработке результатов эксперимента присущую всем этим работам. Когда Люся обратила внимание своего руководителя Якова Евсеевича Гегузина на эту ошибку, он сначала встретил её замечание с раздражением. Правда , потом результаты предыдущих дипломных обработал с учётом исправлений и опубликовал большую работу. Но интерес его к задаче явно остыл, новыми измерениями он не очень интересовался. Тем более, что установка была в плачевном состоянии - спекание проходило в атмосфере водорода, чтобы избежать влияния окисления, но подтекал воздух и время от времени происходил небольшой взрыв. Да к тому же однажды сгорел многократно ремонтировавшийся предыдущими дипломниками реостат и Яков Евсеевич заявил Люсе :” Десять ( или двадцать) лет реостат работал, а у Вас сгорел”. Что ему ответила Люся я не помню , но по словам Ильи Вишневского, нашего сокурсника , ответ вызвал хохот всей группы дипломников и смущение Якова Евсеевича.

Яков Евсеевич настороженно посматривал на меня при моих посещениях его лаборатории. По-видимому, ему казалось, что я отношусь к нему не столь уважительно, как его ученики . Они его просто боготворили, да и было за что - он был талантлив и как физик , и как литератор. Его популяризаторские книги - настоящие художественные произведения. Люся показывала мне результаты своих измерений. Толку в них было мало, да и нужды тоже - результатов предыдущих дипломных работ при уточнённой их обработке было вполне достаточно. Однако Якову Евсеевичу история эта была не приятна , и он Люсину дипломную работу оценил четвёркой, хотя работа явно была получше предыдущих.

Вернёмся в лето 1954 года. Люся дважды уезжала - то в Киев , то в Днепропетровск . Остальное время мы проводили вместе, хотя я больше не играл и не тренировался. Люсин отец - Абрам Борисович - сильно сдал. Прогрессировала его болезнь - паркинсонизм. К концу лета он с мамой Люси - Анастасией Георгиевной - уехали отдохнуть и подлечиться в Железноводск, где жила бабушка Люси - баба Куля ( Акулина). По их возвращении Люся сообщила родителям , что собирается выйти за меня замуж. На мои расспросы о том, какова была их реакция, сказала , что особых возражений не было, но… Анастасия Георгиевна намекала , что я унаследовал мамин эгоизм , а Абрам Борисович просил не торопиться и подумать :” Весь быт, все заботы лягут на твои плечи. Витя ничем , кроме своей науки , заниматься не будет.” А тут ещё баба Куля :” Хороший мальчик, но такой худой…” . Её опасения мне казались самыми существенными и разумными. Но Люся отвечала :” Я обо всём подумала. Пока будем жить порознь - я у себя, а он – у себя.” Выслушав всё это , спрашиваю:” Так, что подаём заявление в ЗАГС?”.Отвечает :” Давай сходим.”

На следующий же день пошли в ЗАГС. И тут снова совковый антисемитизм укрепил наше стремление друг к другу. ЗАГСовской чиновнице потребовались документы Люсиных родителей, чтобы удостовериться … в чём? Её явно интересовала их национальность, но зачем… Чистое любопытство ? Или она хотела обратить моё внимание на «недостатки» невесты? Несколько раздражённые, но понимающие антисемитскую суть поведения чиновницы, мы сбегали домой к Люсе и предоставили требуемые документы. Заявление принято, а 17 декабря мы получили брачное свидетельство. Вечером с Теверовскими и Боровиками отметили событие…

И всё осталось по-прежнему. Я всё время проводил в лаборатории , но обедал и ужинал у Теверовских. Лишь спать уходил к Боровикам . А изменилась больше всех Люся. Она решила снять возражения бабушки Кули, касающиеся моей худобы. Действительно , незаурядной - 57 килограмм при росте 182 сантиметра. Во-первых она не давала мне засиживаться в лаборатории после полуночи. Во-вторых, регулярно подкармливала меня в лаборатории бутербродами, а часто и чем ни будь горячим. Ну, и дома у Теверовских пытались меня откормить. Одним словом , Люся вступила в права преданной и заботливой жены и этих прав не упускает по сей день. Результат налицо - при том же росте вес мой колеблется от 90 до 95 килограмм.

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 3

Мой Харьков



«Пусть никто не думает, что может
преодолеть первые впечатления своей юности».
(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздоглубже, всем существом своим, сколько противоречивыхсвойств может ужиться в одном человеке. .Все людитаковы. Таков и он сам».

 (Лион Фейхтвангер-«Гойя»)
Вошли немцы. Эти были злющие… На моих глазах советского солдата монголоидной внешности, пытавшегося сдаться с поднятыми руками , немец застрелил у нас во дворе. Ещё несколько дней тело лежало во дворе. Подморозило, а хоронить боялись. Всех мужчин призывного возраста в нашей округе немцы собрали и расстреляли у Болашёвского моста. Убили и хозяина нашего дома. Через несколько дней его похоронили в палисаднике у самого дома. Овдовела хозяйка нашего дома Марфа Григорьевна. Поминки, на которые позвали и меня, оставили какое-то двойственное ощущение. С одной стороны я сочувствовал Марфе Григорьевне и был ей благодарен за угощение, не часто мне удавалось так насытиться. С другой стороны шевелилась неприятная мыслишка - откуда в наше время столько продуктов… А дело объяснялось просто - супруг Марфы Григорьевны до первого отступления советских войск работал в системе общепита и в безвластные дни основательно запасся продуктами. Дед такие действия осуждал, так как фетишизировал отношение к собственности: ”Чужого, кому бы оно не принадлежало, не бери никогда !”.

Отец ушёл с советскими войсками. Как ему это удалось, какие у него были документы, я не знаю. Но что-то охранное от университета или от советских властей должно было быть, иначе как он мог бы избежать мобилизации. С ним пытался уйти и университетский профессор Комарь со своим сыном ( старше меня на четыре – пять лет ), но бомбёжки были столь жестокими , что они вернулись. Отец же пошёл дальше и, в конце концов, добрался до Уфы, куда эвакуировались университет и институт чёрной металлургии, в которых он ранее работал.

В Харькове опять утверждался “новый порядок”. Но теперь немцы решили обойтись без сотрудничества с украинскими националистами ( к этому времени на западе Украины Повстанческая Армия под руководством Степана Бандеры выступила против немцев). Газета выходила на украинском языке, но без трезубца на первой странице, как это было в период первой оккупации. Прошёл слух, что главного редактора газеты и других националистов немцы расстреляли.

Начались бомбёжки. Теперь советские самолёты бомбили Харьков. Разбомбили эшелон со снарядами, простоявший вблизи Болашёвского вокзала ещё со времени первого, февральского отступления немцев и который не успели взорвать советские войска, с боями отступавшие в марте 1943 года. Теперь же частые и мощные взрывы продолжались всю ночь.

Нам с дедом, прежде всего, надо было починить крышу. Весенние дожди протекали в наше неказистое жильё. Дом был совсем невысок. Дед забрался по приставной лестнице наверх, а я, стоя на этой лесенке, подавал ему черепицы для укладки на крыше. Вдруг какой-то немец-придурок дал автоматную очередь в нашем направлении (такие у них шуточки). Дед испугавшись, скатился с крыши. Всё бы обошлось, если бы не тяжёлые падающие черепицы, которые сильно ударили нашего деда. Я отделался испугом, а дедушка долго болел. Попытались мы с дедом снова возвратиться к огородничеству, но без особого успеха. Во-первых задержались с началом работ по причине военных действий, а потом дедушка долго не мог поправиться после падения с крыши. Всё же небольшой участок мы засадили картошкой, кукурузой и подсолнухом. Даже шалаш соорудили и разжигали костёр, чтобы приготовить себе кулеш. Однажды наш костер привлёк внимание советского лётчика, который не смог, по-видимому, отбомбиться над Харьковом и сбросил бомбы в районе огородов. Одна из бомб попала на наш участок, но подальше от шалаша. Часть будущего урожая пропала. После этого мы с дедом отказались от ночёвок и почти забросили огород, сосредоточившись на сапожничании. Кое–что всё-таки удалось осенью собрать, хотя совсем немного.

23 августа 1943 года советские войска освободили Харьков. На этот раз всё происходило совсем не так, как зимой. Немцы отступали после тяжёлых боёв, но организовано. Они даже контролировали растаскивание продовольствия со складов. Не далеко от нашего двора был мукомольный завод. К нему выстроилась длиннющая очередь. Разрешалось унести сколько сможешь, но за порядком строго следил немец, вооружённый автоматом. Зачем им это было нужно? Ordnung uber alles?...

Взорвали Болашёвский мост. Отступая на этот раз немцы взрывали всё, что могли. Видно понимали, что больше им не вернуться. Нам с Бобом было велено бежать прятаться в погреб, который был расположен подальше от домов. Не успели мы добежать до середины двора, как после сильнейшего взрыва раздался мерзкий свист или вой. Очень близко от нас. Я решил, что это снаряд или мина. Сшиб Борьку и упал на него. Что-то шлёпнулось и продолжало выть, медленно затихая. Оказалось никакая это ни мина и не снаряд, а булыжник размером с арбуз средней величины - при взрыве Болашёвского моста, расположенного в метрах ста от нашего двора, разбросало булыжники с его проезжей части. И один из них занесло на наш двор. Он-то и испугал так нас. Слава богу, это был наш с Бобом последний серьёзный испуг.

В город вошли советские войска. Сначала группа автоматчиков. Обратила на себя внимание новая форма, приличное обмундирование. Совсем не то, что было в феврале! Появились автомашины, грузовики – студебеккеры. Всё было совсем иначе, чем зимой, основательно, убедительно. Ясно – это освобождение!

Восстанавливались советские порядки, закрывались “частные лавочки”, но не сразу и не все одновременно. Мне ещё раз или два удалось на частных мельнице и маслобойке переработать остатки нашего урожая. Получилась хорошая, хотя и крупного помола, кукурузная мука и отличное подсолнечное масло. Это необходимые ингредиенты для приготовления праздничного блюда - “ мамалыги”. Да ещё из подсолнечного жмыха получилось редкое лакомство - “макуха “. Пишу об этом только для посвящённых! Запасы были у нас совсем небольшие, но для меня вес оказался более, чем ощутимым. Мешок перевязывали по середине и его половинки свисали по спине и на грудь. Была и дома работа - дедушка продолжал сапожничать. Появилось и новое времяпровождение - стояние в очередях за хлебом, его стали выдавать по карточкам. Пайки небольшие, иждивенческие, но всё же это хлеб!

Вскоре я пошёл в школу. Пошёл в третий класс, хотя второй класс я почти не посещал (ограничился первой четвертью). Благо документов никаких не требовали. Отставания по учёбе не почувствовал, но мальчишки знали много такого, чего я не знал - что из снарядов можно наковырять фосфор (?), который светится в темноте, что неподалёку можно найти и патроны, и оружие. Гранаты и даже мины. Интересно, конечно. Но, во-первых, за нечто подобное мне уже доставалось от деда и ранее. Во время оккупации. А, во-вторых, некогда - школа, домашние уроки и работа по дому ( всё те же гвозди, дратва …) занимали всё время.

Наступившая зима 1944 года была не столь суровой. Школа не так далеко как прежняя - на Плехановской улице возле клуба “Металлист”. Третий класс я закончил успешно, но не думаю, что на все пятёрки. Не чувствовал, чтобы одноклассники меня опережали, хотя многие были постарше меня. По арифметике я даже выделялся, преуспевал ( обучился хорошо и быстро считать, торгуя на базаре дедовского производства обувью). Но почему у меня и в этой школе прозвище “Соломон”? Если бы я знал, что это совсем не обидно. Но как это произносилось…А ведь это другая школа и никого из прежней школы как будто бы не было. А вот надо же тебе – “ Cоломон”, не “Ерёма”, что было бы естественней и реализовалось в последствии в других школах.

Весной 1944 года уже не шла речь о большом загородном огороде. Советская власть землёй не разбрасывалась, у неё другая задача - укреплять колхозы, а не поощрять частнособственнические инстинкты. У деда нашего осталась единственная возможность прокормить “ораву” - сапожное дело. Благо, что до таких мелких частников у советской власти руки ещё не дошли. Я же продолжал торговать его продукцией на Конном рынке, хотя всё реже.

Вернулась из эвакуации семья самого старшего из второго эшелона Еременковского клана - Константина Никифоровича, его жена Роза ( надо же, опять!) и их дочь, а следовательно моя кузина, Оля. Оля – моя ровесница, перешла уже в пятый класс. Она привезла учебники четвёртого класса и я тут же начал их изучать - “ Естествознание”, “География “, “История”. Ничего непостижимого нет. Посмотрел и арифметику, перерешал задачки - и здесь проблем не видно. Но вскоре выяснилось, что Оля привезла с собой не только учебники, но и корь. Вслед за нею заболели и Боб, и я. Комнату, где обычно работал дед, затемнили, зашторили окна и в ней расположили нас всех троих. Было не скучно, но душно в комнате, ведь лето. Дедушка перебрался на свежий воздух и работал во дворе перед домом, у нашего окна. Болели тяжело - температура высоченная. Благо Бабушка Поля имела большой опыт выхаживания больных детей. Она родила пятерых детей - четырёх сыновей и дочь. Дочь погибла во время налёта не то красных, не то зелёных во время гражданской войны. Сыны все выросли - Костя (1907 года рождения), Володя (1909 года рождения ), Валя – наш с Бобом отец (1911 года рождения) и Боря ( 1925 года рождения). Вылечила бабушка и нас – троих своих внучат.

Выздоровев, я снова принялся за учебники. ( дед подзадоривал, напоминая, что Оля меня опережает !) и осенью пошел в пятый класс, сдав экстерном экзамены за четвёртый класс. Всё было бы ничего, но в пятом классе все уже должны быть пионерами, а я не был и не хотел им быть. К этому времени дед успел мне рассказать о своём дореволюционном прошлом, как он выбился “из сирот в люди”, и о своём видении поступка Павлика Морозова - знаменитого пионера из идейных соображений “настучавшего” на своего собственного отца. Одним словом в пионеры мне не хотелось. Поднялся переполох - объясни! почему? Объяснить я не мог, да и не хотел. Твердил одно - “Я не знаю. Не хочу.” Школьная директриса оказалась поумнее других преподавателей и замяла это дело, сформулировав приблизительно так причину моего упрямства: ”Отсутствие родителей. Нездоровое влияние тёмных стариков“. Одним словом обошлось. Но дед был доволен (я так думаю).

Осенью семья Константина Никифоровича получила жильё ( две комнаты в квартире с соседом в доме, называющемся “Красный промышленник”), а в 1945 году его призвали в Армию и он стал майором – строителем ( ведь он в своё время окончил Харьковский инженерно- строительный институт – ХИСИ ). Их семья побывала в послевоенной Германии и вернулась в упомянутую квартиру в 1946 году. А пока в 1944 году мы узнали, что происходило с ними, с семьёй Владимира Никифоровича и младшим братом Борисом. Дед был очень не доволен своими старшими сыновьями, считал, что они не уберегли Бориса во время эвакуации. Не ручаюсь за достоверность, но кажется дело обстояло так (по рассказам в те дни и в последующие годы). Сначала Борис эвакуировался с семьёй Константина в Челябинск. Потом упоминался Нижний Тагил, где оказалась семья Владимира ( Владимир Никифорович, его жена – Мотрёна Андреевна и их дочь Лена – ровесница моего брата Бори и наша, соответственно, кузина. В этой семье есть ещё одна наша кузина Света, послевоенного производства). В Тагил же переехал Борис (Никифорович). Работал он на заводе ( рабочим - или слесарем, или токарем ), а жил в общежитии. Случилось так, что во время санобработки погиб его кожух – единственная его тёплая одежда – и он не смог выйти на работу. Записали прогул и по закону военного времени дали срок (год), который он отбыл в лагере там же, неподалёку от Тагила. Потом Владимиру как-то удалось Бориса вытащить. Может быть, всё было несколько иначе, но как бы то ни было, в 1944 году осенью Борис был уже в Харькове и даже поступил на первый курс ХИСИ., но через месяц был мобилизован , попал на флот , а от туда был отобран для поступления в Высшее Военно-морское училище и оказался в Ленинграде . Он был очень красив в форме моряка-курсанта, но окончилось всё очень печально - во время выпускных экзаменов в 1949 году он неожиданно умер. Врачи констатировали причину смерти - инфаркт миокарда. Лагерная зима не прошла даром….

Осенью 1943 года пришли первые письма от отца. Он писал из Уфы. Работает в исследовательском институте и с этим институтом собирается возвращаться на Украину, но не в Харьков, а в Днепропетровск или даже в Киев. Собирается всю семью забрать к себе.

В 1945 году я продолжал учиться в пятом классе, пропуск четвёртого сказывался в начале учебного года, особенно при написании диктантов - и русских, и украинских. Первый мой украинский диктант ознаменовался двадцатью ошибками. Я очень расстроился, утешало лишь то, что мой результат не был рекордом класса. Продолжал упорно учиться в пятом, в четвёртый не вернулся. К весне 1945 года мои школьные дела вполне нормализовались. Дома всё шло по заведенному распорядку - уроки (прежде всего!), но и трудиться надо ( убеждения деда !)

Весной 1945 –го, во время весенних каникул, т.е. в марте, с мешком на плечах, в котором тащил зерно ( кукурузу, наверное ), я неожиданно повстречал на Плехановской улице, не далеко от улицы Молочной, где находилась мельница, Маргариту Федоровну Федорову. Она одной из первых сотрудников УФТИ реэвакуировалась и, по-видимому, знала адреса и ОСГОвцев. Меня Маргарита Фёдоровна в первый момент не узнала, мне даже показалось, что она меня почему-то испугалась. Остался какой-то неприятный осадок от этой встречи и дома я о ней не сказал.

Всё же Маргарита Фёдоровна по-видимому, сообщила о встрече со мной маме. В апреле пришло от неё письмо - все живы, братишке Андрюшке четвёртый год, скоро встретимся и заживём как прежде, до войны. Но самое главное, был обратный адрес!

И здесь дедушка Никифор, мне кажется, поспешил, поставив передо мной вопрос ребром - с кем я буду жить. Если с дедом и бабушкой, то надо думать о переезде к отцу в Киев. И тут навалилась на меня тоска. … И раньше скучал, тосковал о довоенной жизни. Часто снились мне кошмары, почти всегда содержащие какую-то беду, произошедшую с маленьким Андрюшкой. Написал маме письмо, описывающее мою жизнь, но без слов, что же дальше, как будем жить. Подумал, что это ей решать, её право, а дедушка должен будет согласиться. Уже сложил письмо треугольником, надписал адрес, но тут дед чем - то меня сильно обидел ( словом, конечно, не помню, чтобы он когда нибудь ударил, хотя и грозил своим “шпандером” – тонким и длинным ремешком). И вложил я в письмо-треугольник клочок бумаги со словами: ”Забери меня. Не могу больше”. В конце апреля приехала мама. Как она успела так быстро приехать, ведь из Кемерово до Харькова поезда шли неделями, да ещё разрешение надо было получить…

О чём говорили мама с дедушкой (и бабушкой) не знаю. Думаю, что она их благодарила. Видел удивлённый взгляд Бори, который не мог понять, почему моя мама – не его мама тоже. Видел, что маме жалко не только меня, но и Борю – ведь сирота.

Сколько времени это продолжалось… Мне кажется провела мама в Харькове не более двух дней. Может быть одну ночь. Забрали в школе табель с оценками за весь год, выставили их загодя. Собрались в тот же день в дорогу. Прощаясь с дедушкой и бабушкой, сказал, что скоро вернусь в Харьков и буду часто к ним приходить. Кстати, так оно и было в 1946 году, до их переезда в Киев. В 1946 –ом после моего возвращения в Харьков с маминой семьёй.

А пока весна 1945-го. В апреле выпал в Харькове неожиданно снег. А приехали мы в Кемерово в начале мая и через пару дней – победа! Окончилась война!

Появились мы с мамой в доме поздно вечером. Комната в деревянном доме на окраине Кемерово. Знакомый туалет – во дворе. Женя меня обнял и сразу покорил, открыв банку сгущенки - я её не видел все эти годы. В памяти возник довоенный мамин торт. Она ни готовить еду, ни печь торты не любила. Поступала проще - укладывала купленное печенье и поливала сгущённым молоком. Мне казалось, что это и есть самый вкусный торт. Сейчас это вспомнилось, я видел как рады этому и мама, и Женя. Проснулся Андрюшка и потянулся ко мне. Он такой славный, но совсем другой, не такой, как снился мне – ведь я его помнил трёхмесячным, а он уже четырёхлетний бутуз.

И мама, и Женя работали на азотно-туковом заводе, где изготовлялось какое-то сырьё для взрывчатки. Производство было вредное, наверное, как всякое химическое производство. Мама однажды ещё до моего приезда, пострадала - прорвалась какая-то система и цех, в котором она работала начальником смены, залило ацетоном. Мама что-то там, буквально по пояс в ацетоновом озере, перекрывала, одним словом, проявляла героизм. Во всяком случае, уберегла завод от большой аварии. Женя работал главным специалистом завода по приборам. Вскоре пришёл вызов из УФТИ , в котором “ научный сотрудник Боровик Евгений Станиславович “ был затребован для восстановления УФТИ и работы в нём. После прохождения бюрократических, ведомственных трудностей Женя уехал в Харьков. Мы пока остались в Кемерово. Я окончил пятый класс и всё лето отдыхал в пионерлагере, выдав себя за пионера, в тайге, на берегу полноводной Томи. Лето было замечательное, хотя дисциплину я переносил с большим трудом, избегая построений и прочих дисциплинирующих процедур ( зарядка , пионерские костры и прочие).Зато научился плавать, хотя чуть было не утонул. По Томи сплавлялся лес и я попал в окружение брёвен. Сначала они мне помогали - от бревна до бревна я доплывал, но не заметно оказался далеко от берега. Выбрался на островок и оказался среди малинника. Ягод на этом островке было море. Потом мы с мальчишками регулярно добирались до этого островка, используя “плавсредства” - доску или что нибудь плавучее.

Правый берег Томи, на котором и был расположен лагерь, был высокий и крутой. В нём были норки (гнёзда) птиц - стрижей и каких-то покрупней. Мы взбирались от реки по этому крутому, отвесному берегу, чтобы заглянуть в гнёзда, что вызывало протест со стороны родителей птенцов. В результате я однажды свалился с высоты метров трёх- четырёх. Досаждали ещё клещи - несколько раз я извлекал их из своего тела. Зато было очень интересно - белки, бурундучки, лисы, а однажды в малиннике видели медвежат. Питания мне всё время не хватало, но когда лето окончилось ( провёл в лагере три смены, не выезжая) и я вернулся в город, маминому удивлению и восторгов не было пределов - мой рост увеличился на семь сантиметров , а вес на четыре килограмма. В сентябре пошел в шестой класс, особых проблем не было, появились даже друзья. Вот только морозы вскоре начались и я умудрился в конце ноября (или в начале декабря) обморозить уши. Выбросы завода часто образовывали ядовито-кислый смог серо-желтого цвета. Переносил его с трудом. А ведь мама работала непосредственно на заводе и вдыхала этот смог постоянно уже четыре года. А в военные годы, чтобы подкормить Андрюшку, и ей, и Жене приходилось сдавать свою кровь - ведь донорам полагался дополнительный паёк. В последний год пребывания в Кемерово, уже после капитуляции Германии, в июне – декабре мама работала на строящемся новом комбинате, на который прибывало по репарациям немецкое оборудование . На демонтаже и установке оборудования работали пленные немецкие солдаты под маминым началом - начальство сочло , что маме должно помочь знание языка ( идиш напоминает немецкий, по крайней мере, для русского уха). Но мама идиша не знала - бабушка Роза, если по какой-то причине уходила с русского, то на свой берлинский диалект, который её приятельницы худо-бедно понимали, принимая за какой-то глубоко провинциальный идиш. Всё таки у мамы в результате кое – какие знания немецкого были, чему ещё способствовало сотрудничество с Мартином Руэманом, которому очень не давался русский. Маме было трудно, теперь она вспоминала слова, часто произносимые в своё время Руэманом - “ я бльшой дурак на язык”. Всё – таки она как-то общалась с этими пленными и, насколько я понимаю не особенно с ними любезничала. До своих преклонных лет ( умерла она в возрасте 94-х лет) она свою , мягко выражаясь, неприязнь к немцам сохранила.

В отсутствие Жени нам с мамой приходилось нелегко. Помимо всего прочего, много хлопот доставляла печь. Неподалёку от нашего дома был копёр - устройство для загрузки углём тендеров паровозов. Андрюшка любил наблюдать за работой этого устройства и просил гулять с ним именно в этом месте. Я ( или мама) гуляя, присматривали, где просыпалось немного угля , чтобы попозже подобрать его в ведёрко. А больше на день-два и не надо, так как хранить уголь было негде. Даже маленького сарайчика, как у деда на Плехановской, здесь у нас не было. Почему-то я плохо помню этот период ( сентябрь – декабрь 1945 –го). Даже описать наше жильё вряд-ли смогу подробно. Дом был деревянный, двухэтажный, наша комната на втором этаже. Печь в комнате, на ней же готовили еду. Андрюшкину кроватку помню, но для меня и мамы на ночь расставляли раскладушки. Где я готовил уроки? А к урокам относился серьёзно. Одно из моих домашних сочинений зачитывалось в классе (описание зимней ночи в подражание кому-то из классиков, ощущений человека отогревающегося у печи и наблюдений за огнём в печи). Я был очень смущён и побаивался насмешек со стороны соучеников. Но всё обошлось, «Соломоном» меня не нарекли, а впервые - Ерёмой. И друг у меня появился - одноклассник и сосед по дому. Его провоцирующая фамилия – Свинухов - прошла мимо внимания одноклассников и к нему обращались просто по имени - Сергей.

Да, так вот жильё. Центрального отопления, конечно, не было в доме, а может быть и во всём Кемерово. Вода - колонка поблизости, в моих глазах это уже признак комфорта и цивилизации. Уборная, конечно, вне дома, обычная кабинка с выгребной ямой, но не столь запущенная и неухоженная как на Плехановской №110.

Меня всё ещё мучили ночные кошмары - обычно немецкие войска, чувство полной незащищённости, не возможности укрыться, где ни будь спрятаться…Но основной проблемой была растопка, отсутствие дров ( и это в городе, вокруг которого тайга). На Плехановской был сарай и кое-какие довоенные запасы дровишек, которые мы расходовали очень экономно, а из угля под конец осталась пыль, которая использовалась для изготовления шаров, основной массой которых была глина. Здесь же, в Кемерово, хранить топливо было негде. По ночам мы с мамой выходили на поиски дровишек . Ощущал себя помощником в семье. Мама , посмеиваясь , повторяла , несколько изменив Некрасова, что “ в семье два человека всего мужиков–то, Андрюшка да ты”. Однажды мы решились волоком утащить старую просмоленную железно-дорожную шпалу. Пригодились навыки, приобретенные за годы оккупации. Пилы у нас не было, но мне удавалось топором отколоть щепу - именно то, что нужно было для растопки нашей печки. Наколол я с запасом, но где хранилась оставшаяся, большая часть шпалы, не помню.

Морозы крепчали, уши я умудрился обморозить. Время от времени в наши края от завода распространялось жёлтое удушливое облако, свербило в гортани, в бронхах. Однажды на другом заводе, кажется, пороховом, расположенном на правом берегу Томи, произошёл взрыв. Толпы людей бежали, выкрикивая – “ На правом, на правом!”. Андрюшка долго потом при каждом громком стуке утверждал : ” На правом!”.

В декабре, наконец, и мама получила разрешение на реэвакуацию, и мы собрались уезжать в Харьков. Поехали поездом , без пересадок , но с длительными остановками “у каждого столба”. Два плацкартных места. Мы с Андрюшкой на верхней полке. За время длительного путешествия у меня выработался рефлекс - подгребать братишку к себе поближе, чтобы не свалился с полки. На остановках мы с мамой по очереди выбегали за покупками продуктов. Когда добрались до Европы, кажется в Курске, купил пару яблок для Андрюшки, но он отреагировал на угощение совсем неожиданно - отказался от яблок и со слезами потребовал морковку. Что такое яблоки, он на пятом году жизни ещё не знал.

Известить Женю о точной дате и времени нашего прибытия мы не могли, так как поезда всё ещё ходили не регулярно, с большими опозданиями. Сообщили только, что выехали. В результате, когда мы прибыли в конце декабря поздней морозной ночью, нас никто не встречал. Было поздно и темно, город ещё освещался недостаточно. Трамваи всё же ходили. От Пушкинской улицы до Юмовского тупика, где располагался УФТИ с его криогенной лабораторией, шли пешком - мама со спящим Андрюшкой на руках, а я волоча по снегу большую плетённую корзину с нашими пожитками. Пришли в УФТИнский двор, подошли к криогенной лаборатории. В одном из её окон светился свет. Мама стала бросать в это окно снежки и – о радость - в окне появилось знакомое ей лицо Александра Иосифовича Судовцева, с которым она была знакома с шубниковских времен (их обоих можно увидеть на фотографии группы первых сотрудников криогенной лаборатории Льва Васильевича Шубникова, датируемой 1935–ым годом). Александр Иосифович проводил нас к Жене, который жил пока в одной из лабораторных комнат. Здесь мы и устроились временно всей семьёй. Не так уж по тем временам и плохо - водопровод и газ в комнате, отопление , правда , еле-еле , но ведь центральное…И запахи лаборатории, напоминающие ОСГО и довоенную жизнь.

В январе 1946-го продолжил обучение в шестом классе в школе №82 , что на углу улиц Чернышевской и Петровского. В этой школе ( по крайней мере в нашем классе) никакого враждебного отношения к евреям не было, хотя бы потому, что более половины учеников и были евреями или, в крайнем случае, полуевреями. Трудностей с учёбой у меня не было. Даже украинский язык, несмотря на перерыв в его изучении, не был камнем преткновения. Это несколько удивило преподавательницу украинского, поскольку считался я только что приехавшим из Сибири. О том, что отсутствовал на Украине не более полугода , я не распространялся. Не обошлось без казусов - читая шевченковское “ а той тихий та тверезий точить ніж на брата, як кішечка підкрадеться та й запустить пазурі в печінку”, я вместо неизвестного мне слова “пазурі” произнёс неуместное “пузирі”, чем вызвал весёлый общий хохот, но и сочувствие - мои соученики смысл слова узнали лишь днём раньше, до того попадая в ловушку , как и я ( на украинском это слово значит “ когти”). В классе было много приехавших из России, иначе откуда бы взяться упомянутой половины класса, но они приехали годом и более ранее меня. От изучения украинского не отказывались, но и особого старания не проявлял. Для меня же украинский особого труда не представлял - у деда дома им часто пользовались, иногда по вечерам даже песни украинские пели. Да и в предыдущих школах ( кроме, конечно, кемеровской) преподавание включало украинский язык и литературу. Одним словом в новой школе я почувствовал себя “в своей тарелке” и включился в общий хулиганский настрой. Подробное описание школьной жизни (1946-1950 гг) заняло бы слишком много времени. Скажу только, что в 1949 году мы пережили 70-летие И.В.Сталина и моего деда Никифора… О некоторых наиболее колоритных одноклассниках не могу не сказать несколько слов. Некоторые из них покинули нас по окончании седьмого класса, так что откладывать рассказ о них нет смысла. Вот, например, дружная пара - Малиновский (Малина) и Эммануил Гефтман (Эмма). Первый близок к уголовным кругам, второй просто дружит с Малиной. Запомнился один из монологов Малины :” Эмма , ну что ты за человек, я не пойму - в собственной квартире счётчик снять не можешь . А ведь он денег стоит. “ Эмма лишь виновато что-то бормочет о том что квартира, мол, коммунальная, пойди разберись, где чей счётчик. Так, не ровен час, и свой счётчик спереть можно… После седьмого класса Малина вовсе исчез куда -то, а Эмма уехал в Одессу , где поступил в физкультурный техникум . Через пять лет он снова появился в Харькове - хороший баскетболист, спортивный судья и тренер. Упомяну ещё об одной паре - Миша Гольдман и Женя Гельберг. Первый запомнился лишь встречей много лет спустя, когда я был уже доктором наук и членом академии. Миша поинтересовался , сколько я зарабатываю при моих званиях и , услышав ответ ужаснулся - “ Как же ты живёшь ?”. Он в это время работал зубным техником. Женя же Гельберг стал начальником отдела снабжения одного из крупных Харьковских заводов, весьма уважаемым человеком. В середине восьмидесятых годов я его встречал на стадионе, где он совершал утреннюю пробежку и зарядку, чем иногда и я занимался в те годы. А в голодные 1946-1947 годы он получал на весь класс хлеб и сахар и однажды был бит за некоторые нарушения. Был покаран при полном одобрении всего класса, но от снабженческих обязанностей не освобождён, просто ужесточился контроль. При справедливой делёжке каждому доставался кулёчек с тридцатью граммами сахара и пайка чёрного хлеба. Я и сейчас не отказываюсь от такой “ вкуснятины” даже в присутствии на столе торта.

Ленька Лысенко (Лысый). Он докатился до поножовщины. Лысый и его приятели из старших классов создали бандитский имидж нашей школе. Именно так отозвался о ней Виктор Моисеевич Цукерник, когда встретившись в конце девяностых годов в Израиле, мы вспоминали далёкие послевоенные годы. В 1947 году открылась в нашем же районе школа №36 и часть наших соучеников была переведена в эту школу ( среди них Клавдий Маслов и Боб Бочаров , с которыми я встретился вновь в университете на физико-математическом факультете).Остался наш класс совсем неплохим - дружным , учились, за редким исключением, легко и успешно. При выпуске в наших рядах оказалось 8 медалистов ( Алик Бару , Яша Спектор, Виталий Друцко , Валя Шипилло, Юра Баженов, Костя Комплеев , Витя Гефтер и я) , среди тех , кто медали не получил были не менее способные и даже ,как оказалось, талантливые Юра Арандт , Юра Дашевский, Алик Лесков , Алик Монин и другие , здорово преуспевшие после окончания ВУЗов , каждый - своего , правда не всегда по собственному выбору. Большинство стало видными инженерами , а в науке преуспели Бару (биохимия) , Лесков (археология) и в какой –то мере я. “ Вышли в люди” Лёня Бирбровер ( начальник огромного цеха одного из харьковских заводов), Лёня Перельман ( заведовал отделом в одном из конструкторских бюро), Алик Монин ( главный инженер проекта в НИИ строительства не знаю точно чего), Виталий Друцко ( заведует отделом в НИИ шахтного строительства) и др. А Виталий Крыжановский, который отстал от нас на год по причине недооценки значения тригонометрии и переоценки значения этой науки Любовью Григорьевной , учившей нас математике, стал или заместителем министра или министром в последнем советском правительстве Украины. Были и потери , которые участились с годами. В.Мордухович умер в 19 лет (порок сердца), С. Клейман утонул в Лазавеньковском озере летом после окончания школы, Толю Лукъянова убил некто подобный нашему Лысому, всадив нож в спину ( произошло это , когда мы были студентами второго курса и Толя продолжал уделять повышенное внимание девушкам). Алик Бару покончил с собой в 1982 году . Он был выдающимся биохимиком с мировым именем, специализировался на химизме памяти. По-видимому , Алик был болен ( МДП ?), во всяком случае, я его видел и в депрессивном, и в эйфорическом состояниях. Его милые дочки живут сейчас в Бостоне (США). Старшая Валерия (Лерочка в детстве) замужем за Игорем Барьяхтаром. О них речь ниже...

Где остальные мои одноклассники? Юра Баженов, учившийся серьёзнее и лучше нас всех , недавно умер в полном одиночестве. Спектор, Друцко всё ещё на Украине… А многие “уже далече” - в Израиле Юра Дашевский, Лёня Бирбровер и Йося Кикоин , ушедший из нашего класса в техникум по окончании семилетки; в США - Лёня Перельман и Алик Лесков ( в Калифорнии) , Валя Шипилло ( в Иллинойсе), в Германии - Алик Монин, Витя Гефтер. А Лёню Переплётчикова забросила жизнь в Австралию.

Вернёмся к нашей семье и в голодный 1946-ой год. С жильём всё ещё не устроены , живём в лаборатории . Но вскоре Женя защитил кандидатскую диссертацию по материалам своих довоенных исследований теплопроводности криогенных жидкостей ( азот, кислород, метан…) и у меня появилась новая приятная обязанность - отоваривать продовольственный паёк , полагавшийся научным сотрудникам ( кандидатам и докторам наук). Специальный магазин, именуемый распределителем, располагался на углу улиц Культуры и Тринклера. Очередь приходилось занимать рано утром - учёных в Харькове тьма-тьмущая, а распределитель один. Зато результат радовал. Запомнились порошковое молоко, яичный порошок, арахисовое масло и жвачка ( chewing gum) с привкусом и запахом корицы. Недавно , будучи в Нью-Йорке, я обнаружил , что всё тот же набор продуктов предназначается для поддержки самых бедных слоёв населения ( помимо food – stamps ). Неужели до сих пор не израсходованы лэнд-лизовские запасы? Зимой , стоя в очереди, я успевал прочитать заданное в учебниках и изрядно продрогнуть, а ведь ещё надо было отоварить хлебные карточки. И всё же нам было намного легче, чем миллионам “ не учёных”.

А как же Еременки ? Теперь тянуло меня к ним. Ведь столько пережито вместе, столько бабушка и дед сделали для меня и Бори. Было бы справедливо, если бы их причислили к “праведникам Мира”, которые спасали евреев в годы Холокоста. Об этом со мной говорили в ХЕСЕДе в середине 90-х годов, но к тому времени и бабушка, и дедушка давно умерли… В 1946–ом я часто приезжал к ним гости. Всё тот же покосившийся домик, всё те же проблемы… Благо теперь уже ходил до Плехановской трамвай ( как сейчас помню - сел на №5 и через 20-25 минут выходишь на углу Плехановской и Полевой). А оттуда уже два шага и ты у деда с бабушкой в гостях. И Борька тебе рад-радёшенек. Он к тому времени бегло читал и многие стихи Пушкина и Лермонтова знал наизусть. Он был подготовлен отнюдь не к первому классу. Так и случилось - в Киеве он был принят сразу в третий класс и был моложе своих одноклассников минимум на год. Дед был доволен, что я в шестом ( не потерял годы, хотя во время оккупации было не до посещения школы). Недоволен был дедушка моей одежёнкой. Снял с меня мерку , а при следующем визите ( март 1946-го, весенние каникулы) состоялась примерка моего первого костюма, весьма похожего на дореволюционную гимназическую форму ( или, вернее, форму реального училища). Костюм этот был тёплым, из хорошей шерстяной ткани серого цвета. Где только дедушка её достал , неужели сохранил с давних времён ? Костюм состоял из брюк и френча, который опоясывался настоящим широким ремнём, под который я заправлял свои учебники и тетради - не нужен никакой портфель !

Бабушка просто старалась угостить меня ,чем могла. Дед снова начал мучить меня , ставя вопрос ребром , подобно ленинскому - “с кем вы , господа социал-демократы?”. Дело в том, что отец окончательно осел в Киеве. Он работал в институте проблем материаловедения и преподавал в киевском университете ( на химическом факультете). Речь шла о предоставлении ему жилья и ,следовательно, о составе семьи. Конечно мой ответ был предопределён - мне грустно было расставаться с Еременками , но я помнил свою тоску в годы разлуки с мамой, Женей и Андрюхой. Одним словом, я остался в Харькове , а дед с бабушкой и Борей переехали в Киев к отцу…


Летом 1946 года Боровиковская семья , включая меня, получила в одном из УФТИнских домов две комнаты. Не в “элитном” , а в двухэтажном доме, на первом этаже которого располагался детский сад, куда и определили Андрюшку. На втором этаже было два крыла коридорного ( гостиничного) типа - три блока по две комнаты в каждом, но с общими на три блока кухней и службами . В нашем крыле поселились , кроме нас , семьи Стрельниковых и Судовцёвых. Александр Иосифович Судовцёв работал в той же криогенной лаборатории, что и Женя с мамой. С семьёй Судовцёвых установились самые тёплые, добрососедские отношения , чего нельзя было сказать об отношениях со Стрельниковыми. Мне кажется, что в маминых отношениях с ними были отголоски 1937-1938 годов.

За лето 1946 года я перезнакомился со всеми уфтинскими мальчишками. Были ребята постарше меня - Лев Корсунский, Вадим Стрельников , но у них были уже студенческие или предстуденческие интересы. В нашей же компании я оказался старшим - Витя Богатов и Антон Вальтер годом или двумя моложе, за ними ещё моложе Толя Шепелев, Алик Слуцкин, Илья Ахиезер , Миша Зейдлиц, Сеня Гарбер, Юра Несмачный… Сколотили баскетбольную команду и даже футбольную. А в 1946 году были ещё странные забавы, в результате которых повредили Антону Вальтеру стопу, накатив на неё чугунное колесо на его ногу. Зачем куча этих колёс была навалена у высоковольтного корпуса УФТИ ? Несмотря на боязнь высоты, я прошёл проверку “ на вшивость”, пройдя по высокой стене дома сгоревшей во время войны школы ( теперь дом №20).. В 1946 году от этой довоенной школы №101 оставались лишь наружные стены, вот по ним–то и надо было пройти, чтобы не уронить свой мальчишичий авторитет. Ещё одна проверка состояла в том, чтобы забраться на высоковольтную вышку. Не обошлось без неприятностей. Двор УФТИ ещё не был разгорожен на производственную и жилую территории и в нём располагалось какое-то военное транспортное подразделение. Рика ( Ричард) Петушков ( сын знаменитого среди всех физических институтов страны стеклодува П.В.Петушкова) умудрился завести воинский виллис и прокатиться в нём по уфтинскому двору - круга два-три. Его изловили и , не смотря на положение отца , знаменитого на всю страну стеклодува, от искусства которого зависело выполнение важных исследований, дали срок, кажется, по статье хулиганство. Возвратившись из колонии , Ричард сторонился нашей компании , о чём я очень сожалел.

История СССР в воспоминаниях академика Еременко - часть 2

Мой Харьков


«Пусть никто не думает, что может
преодолеть первые впечатления своей юности».

(И.В. Гёте)

«…он ( Гойя) не только осознал разумом, а ощутил гораздо

глубже, всем существом своим, сколько противоречивых

свойств может ужиться в одном человеке. .Все люди

таковы. Таков и он сам».
(Лион Фейхтвангер-«Гойя»)


Редкие приезды отца ( его я всю жизнь называл - папа, а отчима, как не пытался, не мог отказаться от обычного – Женя ) и радовали , и оставляли горький осадок. Да ещё наша сентиментальная домработница Мотя после визитов моего отца приставала с расспросами и пригорюнившись почему-то всплакивала, вызывая слёзы и у меня.

С бассейном связаны и ранние воспоминания о брате Жени - Андрее. Андрей Станиславович Боровик-Романов в моей жизни сыграл не малую роль. Он – сводный брат Евгения Станиславовича, мать которого рано умерла. Она была то ли финкой, то ли шведкой. Умерла в 1917 году, когда Жене было чуть больше двух лет. Их отец – Боровик Станислав Антонович – известный физик, изобретатель диффузионного вакуумного насоса, опередивший Ленгмюра, пользовался большим уважением П.Л.Капицы. Мать Андрея – Татьяна Фёдоровна Романова – тоже физик, тоже доктор физико-математических наук, специалист в области спектрального анализа. К браку Евгения Станиславовича они относились доброжелательно, хотя Наталия Мироновна была старше Евгения Станиславовича на четыре года, да и я был у неё на руках.

Андрей Станиславович 1921 года рождения, на шесть лет моложе Евгения Станиславовича. Значит в 1938 году , когда он приехал к нам в гости и заодно познакомиться, ему было лет семнадцать. Он привёз мне в подарок замечательную модель парусника и мы с ним провели не мало часов, запуская этот корабль (настоящий парусник!) в бассейне. Он сразу же завоевал моё расположение, уважение , которые сохранились и по сей день, когда его уже нет с нами. И Евгений Станиславович, и Андрей Станиславович , конечно же сыграли определяющую роль в моём становлении ,как физика, и в воспитании вообще…
В выходные дни мы – Женя, мама и я - вместе ездили “в город“. Почему-то мне запомнился самый центр - не столько кинотеатр ( мы редко в выходные дни ходили в кино - ведь в нашем микропосёлке был свой клуб с кинозалом ), сколько кафе поблизости от кинотеатра, где можно было съесть вкусные пирожные – эклеры и выпить крем-содовую воду. До войны я не отличался завидным аппетитом , что очень нервировало маму. Поэтому накормить меня было одной из тяжёлых обязанностей Жени. Он усаживался рядом с газетой в руках, отмерял порцию и говорил, что пока я эту дозу не съем мы никуда не пойдём. И я знал, что так оно и будет. А в воскресенье мне обещали поход в кафе и не ограниченное количество пирожных. Мы заказывали десяток, но оказывалось, что даже второе пирожное я не мог одолеть. Так , что весь заказ заворачивался в пакет и пиршествовали мы дома.

С этой кормёжкой случались и казусы. Как-то маме в течение пары месяцев приходилось несколько раз ездить в командировку, по-моему, в Москву. Во всяком случае, через Белгород. Возвращаясь из командировки первый раз , мама в Белгороде купила полное ведро меда – свежего, душистого, с сотами. И буквально через пару дней снова уехала в повторную командировку. Вернулась через неделю ( может быть дней через десять). Мы с Женей эти дни питались, в основном белым хлебом со сливочным маслом и мёдом. В результате у меня разыгрался диатез. Я отчётливо помню мамин возглас :” Женя! Что ты сделал с ребёнком!”. И Женя , и мама утверждали потом , что и я твердил эту фразу, повторял её и требовал Женю к ответу, но от мёда отнюдь не отказывался. Женя только улыбался…

Заканчивая воспоминания о довоенном времени, надо вспомнить друзей и школу. Любопытная компания собралась в ОСГО. Если исключить иностранных специалистов, то это были молодые люди, в большинстве своём холостые, но некоторые успели даже развестись. Так , что у моих друзей была судьба сходная с моей. Вадим Стрельников – сын Маргариты Фёдоровны Фёдоровой , Алик Харахорин – сын Фёдора Фёдоровича Харахорина ( мама Алика к тому времени вышла замуж за Симона Симоновича Шалыта , так что Алик бывал в Липовой Роще лишь наездами, но мы продолжали дружить), Екатерина Анатольевна Панина ( в последствии – заместитель декана физического факультета харьковского университета) была разведена с Л.И. Пятигорским и перешла из УФТИ в ОСГО. Перешли в ОСГО и Николай Семёнович Руденко, и Нина Петровна Тиханович. Это была дружная компания, их объединяла интересная работа и удалённость от дрязг и репрессий , в то время потрясающих УФТИ. Радужные воспоминания о Липовой Роще присущи не только мне. Не так давно мне Екатерина Анатольевна рассказывала о том, как она сколачивала компанию, чтобы идти слушать соловьёв в парке. В эту группу попали все , кого я только что перечислил. Труднее всего , по словам Екатерины Анатольевны, было извлечь из лаборатории Женю ( его все так называли и в ОСГО, и в УФТИ - в криогенной лаборатории после войны) - уж очень он был увлечён своей работой ( тема – “Теплопроводность криогенных жидкостей”).

Школа. В первый класс я пошёл в 1940-ом году ,как и все восьми лет. Школа располагалась далеко от наших домов. Надо было дойти до железной дороги, перейти небольшой мост, перекинутый над железно-дорожным полотном. Так мы и делали летом и осенью. Но зимой , если был снег, предпочитали спускаться с горки на железно-дорожное полотно и перебежать в Липовую Рощу , а там уже рукой подать до школы. Уверен, что и сейчас нынешние местные школьники пользуются этим путём. К учебе я относился добросовестно и числился в круглых отличниках , хотя никакой предварительной подготовки не имел. Голова была забита множеством стихов, но читал я перед тем , как пойти в школу вовсе не бегло. Серьёзность моя той поры зафиксирована на фотографии 1940-го года - очень серьёзный , можно сказать, строгий молодой человек с явно выраженным чувством собственного достоинства и ответственности. Детство моё подходило к концу.

1937 и 1938 годы прошли в ОСГО без особых потрясений, подобных тем , что происходили в УФТИ. Почему-то сменили директора ОСГО, но ведь по тем временам это дело обычное. Уехали Руэманы, но ведь они иностранцы и приехали в Союз работать по контракту на время. Правда , уехали они неожиданно ( скорее всего, их выслали , как не желательных иностранцев). 1939 и 1940-ые годы с их изгибами советской политики озадачили даже меня , семилетнего. Ещё вчера фашизм изображался в виде стилизованного паука-свастики, плакаты с карикатурами Гитлера и его приспешников висели вдоль всей дороги от клуба до лабораторий ОСГО , а сегодня говорят о каком –то пакте о ненападении, о встрече Молотова и Рибентропа…Дома на мои вопросы отвечали, что я слишком мал , чтобы во всём этом разобраться, что пойму , когда подрасту. И я спокойно откладывал понимание на будущее. Благо мальчишки и свои , осговские , и филипповские такими вопросами не интересовались. Летом здесь обсуждались достоинства и недостатки самокатов, сооружённых нами самими с использованием шарикоподшипников раздобытых в гараже ОСГО. Шёл интенсивный обмен марками – первые уроки стихийного бизнеса. На этой почве ( и самокатов , и марок ) у меня особого авторитета не было, о чём свидетельствует мало почтенная кличка “Блоха” ( даже не “Ерёма”, которая была у меня в школе во все годы). Для некоторого поднятия уважения к себе мне приходилось покуривать самокрутки( насколько помню, не с табаком , а с сухими листьями). Правда зимой я поднимался по иерархической лестнице, так как благодаря Жениным урокам ходил на лыжах получше других мальчишек. Особенно хорошо спускался с пологих склонов парка к замёрзшей речке Уды. Ведь лыжи у меня были настоящие, с хорошими креплениями. Однажды катание на лыжах окончилось печально. У осговских ребят лыжи были не у всех, а может быть только у меня одного. Во всяком случае, я часто катался в одиночестве. И в один не совсем прекрасный день подвергся нападению ватаги филипповских мальчишек… Лыжи я не отстоял. Вернулся домой лишь с лыжными палками и синяками. Новыми лыжами не успел обзавестись, наступила весна.

Из спортивного инвентаря помню Женину теннисную ракетку. В Липовой Роще теннисных кортов не было, но был корт на территории УФТИ.

1941-ый год. Всё стало на свои места - фашизм таки фашизм, Гитлер и Муссолини таки негодяи, а 22-го июня Германия неожиданно напала на Советский Союз. Вскоре в нашем посёлке появились армейские автомашины, красноармейцы расположились в саду в палатках. По-видимому, проходило формирование и вооружение какой-то воинской части.

Не менее важное событие произошло в семье. 17-го июля ( день сдачи советскими войсками города Смоленска) мама родила младшего сына, моего брата Андрея ( “Блошонка”, как его окрестили мои сверстники).

ОСГО оказалась на отшибе, казалось , что о ней забыли. В сентябре уже говорилось об эвакуации большинства учреждений и предприятий Харькова., не взирая на уверения С.М.Будённого о том, что “первую столицу Украины , пролетарский Харьков никогда врагу не отдадим”. Считалось , что в отличие от ОСГО, университет, где мой отец уже был доцентом, будет наверняка эвакуирован. Поэтому мне мама сказала, что мне придётся некоторое время пожить в семье отца и, возможно, эвакуироваться с ними. Так я оказался в доме по улице Свердлова №110, расположенном как раз против харьковской тюрьмы. Приходилось и раньше бывать в семье отца. Отношения с Хилей ( Рохилией Шлёмовной Копелёвич) , женой отца, были не определенными. Она , очевидно, была доброй женщиной и очень старалась расположить меня к себе, но как-то очень не умело. Когда я был совсем мал, Хиля даже пыталась меня одевать после дневного сна, что меня возмущало - чужая женщина пытается меня, мужчину, одевать. Даже мама никогда этого не делала. Особенно меня смущали чулки , на резинках прикреплённые к какому-то детскому сооружению, именуемому лифчиком. Вечером я слышал, что Хиля шутя жаловалась отцу на мою строптивость. Но это было давно. А в 1941-ом году мне уже было девять лет и я вполне осознанно воспринимал все события. В октябре меня навестила бабушка Роза и сообщила, что ОСГО неожиданно была срочно эвакуирована, она же (бабушка Роза) не смогла уехать с мамой не повидав и не попрощавшись со мной. До войны я часто после посещения Харькова в выходные дни оставался ночевать у неё. Летние каникулы ( она работала в школе №5, расположенной напротив её дома, врачом) мы проводили вместе, обычно в Южном посёлке под Харьковом, где она устраивалась работать врачом в каком ни будь лагере отдыха или пионерлагере. Вскоре после визита бабушки Розы советские войска оставили Харьков. Картина отступления меня поразила. Армия разбегалась. Никаких боёв. На подводах с возгласами – “Пятки мажем! “- откатывались красноармейцы, которые ранее представлялись совсем в другом свете. Эту картину я наблюдал , стоя на улице Свердлова, а на самой улице появились хулиганы или вышедшие из тюрьмы , горланящие – “Бей жидов, спасай Россию!”. Если первое становилось легко осуществимым, то о каком спасении России шла речь? Дня через три-четыре появились немецкие части - сначала мотоциклисты, потом конные обозы. Очевидно, танки и артиллерия обошли Харьков стороной. До этого несколько дней в городе было полное безвластие и грабёж населением оставшихся продовольственных запасов. На складах тюрьмы было мыло и махорка, столь дефицитные и необходимые в те тяжёлые времена.

С приходом немцев установился “новый порядок”. В первые же дни появился приказ коменданта города, обязывающий евреев, выходя на улицу, одевать нарукавную жёлтую повязку. Затем появился приказ всем евреям пройти регистрацию и прибыть в район тракторного завода, где якобы будет организовано еврейское гетто. Значит , оказалась права “большевистская пропаганда”, о которой с таким недоверием отзывалась бабушка Роза. Она , прожившая в Германии двенадцать лет и получившая там высшее образование и диплом врача , что было немыслимо в дореволюционной России для девушки-еврейки , не могла поверить в то , что Германия стала воплощением варварства и антисемитизма. Однако реальность оказалась именно такой. Больше я бабушки Розы не видел. Очевидно , она подчинилась приказу и ушла в гетто и погибла в Дрогобычском яру. Такая же учесть постигла Хилю и её престарелых родителей.

Отец же мой , Валентин Никифорович Еременко , забрав с собой меня и моего младшего сводного брата , трёхлетнего Бориса, затаился у своих родителей, хотя приказ отправляться в гетто распространялся и на “споріднених”. Как получилось , что он не смог эвакуироваться и спасти свою семью , я не знаю. Да и не мне судить об этом…

Я и до войны бывал в гостях у родителей отца – Еременко Никифора Гавриловича и Полины (Пелагеи) Никитичны. Они снимали две крохотные комнатки в покосившемся низеньком одноэтажном “флигеле” в задней части двора. Одна из комнатушек ( проходная ) служила и кухней. В ней располагалась печь, на которой готовили еду, и она же обогревала “квартиру”. Неподалёку от нашего “флигеля” располагалась общая дворовая уборная “типа сортир”. В центре двора – погреб , в котором все мы прятались во время бомбёжек и артобстрелов. Двор объединял несколько домишек, один из которых выходил на улицу. Весь двор имел один адрес – улица Плехановская (при немцах и ,по-видимому, до революции – Петинская) №110. Я недавно посетил этот двор. “Нашего флигеля” уже нет, за его счёт расширилась территория соседней обувной фабрики. Остальные домишки , как ни странно, сохранились, хотя вокруг появились многоэтажные дома. Одно существенное улучшение - во дворе появилась водораспределительная колонка, источник питьевой воды. Раньше её не было и мне приходилось ходить за водой на соседнюю – Полевую – улицу , где в одном из дворов был колодец. Наш флигель был в самом дальнем углу двора. Он стоял на небольшом склоне, так что окна наших комнат были на высоте не более метра , а окна хозяйских комнат заметно выше. Небольшой клочок земли перед хозяйской частью домика был огорожен штакетником. В этом палисаднике до войны сажали цветы. Участок земли перед нашими окнами использовался более рационально - под крохотный огород ( лук, укроп, огурцы…) В нашем углу был небольшой сарай, где до войны хранился зимой уголь для печи , а в военные годы – “шары” собственного изготовления ( смесь глины , навоза и угольной пыли). Перед комнатой-кухней были крохотные холодные сени. Там дед соорудил полки, на которых хранились скудные запасы продуктов, когда они были в наличии. В сенях же был погреб, прикрытый люком . Здесь часто прятали Борю, реже – меня.

От соседнего двора наш двор был отгорожен высоким деревянным забором так, что между стеной нашего дома и этим забором была узкая темная щель. До войны дед здесь держал пару свиней ( я даже помню их имена - Машка и Глашка ). Осенью 1940 года их забили и умельцы ( дед и бабушка) изготовили вкуснейшую домашнюю колбасу, зельц и другие деликатесы. Помню, что в одно из моих посещений моего будущего пристанища военных лет осенью 1940года собралась у деда с бабушкой вся “мафия “. На фотографии моё присутствие не зафиксировано, но видны папа Валя с братишкой моим Борей, дядя Костя с моими кузинами – Олей и Леной. На заднем плане можно разглядеть дедушку Никифора. Присутствовал , конечно, и дядя мой Боря – самый младший из дедовых сыновей, но на фотографии его нет - по-видимому он-то и фотографировал . Зато он шестнадцатилетний со своим отцом на другой фотографии того же времени. Ещё одна фотография предвоенного времени – бабушка Поля . Дядю Борю , который был старше меня на каких ни будь семь лет , я воспринимал как своего старшего брата. Летом 1941 года мои визиты на Плехановскую участились – часть времени я проводил у бабушки Розы, часть времени – у отца на Холодной Горе, а часть на Плехановской. Большую часть времени проводил в компании дяди Бори. Помню какой-то шалаш во дворе, где Боря со своими дворовыми друзьями ( помню одного – горбуна Лёню) курил тайком. Хотя его родители – и отец, и мать – курили, его курение не одобрялось. У меня же с младшими мальчишками с нашего двора ( и с соседних дворов тоже) нашлось более увлекательное занятие. Мы ставили силки для ловли воробьёв, которых мальчишки почему-то называли “жидами”. Я ещё зловещего смысла этого слова не осознавал, хотя какие-то неприятные ассоциации возникали - так нас ОСГОвских мальчишек без различия национальности называли филипповские хлопцы. Пока предметом насмешек была не моя вполне определённая внешность, ведь большими носами обладали все Еременки, а речь , произношение. Оно чем-то отличалось от местного говора и ко мне прилипла дразнилка : “ На Холодной Горе говорят на букву Ге”. Особой досады эта дразнилка у меня не вызывала , тем более , что я считал себя жителем Липовой Рощи, а не Холодной Горы.

Итак, ноябрь 1941-го года. Я и Боря ( Боб, мой младший брат) уже у деда с бабушкой. Как мы там оказались? Я пришёл пешком от холодногорской тюрьмы до Болашёвского вокзала, где неподалёку жили дед с бабушкой. Сейчас , когда мне давно за семьдесят, думаю, что пройти такой путь мне удастся за два-три часа. А тогда ? А Боба я притащил или попозже отец?

Пришёл день, когда вереницы евреев потянулись через Болашевский мост в сторону тракторного завода. Стоя у ворот, но во дворе, не решаясь выйти, я наблюдал за происходящим, стараясь высмотреть бабушку Розу. Безуспешно… Процессия напоминала похоронную. Молчание. Обречённость. Старики, женщины , дети…Взрослых мужчин практически не было - кто имел бронь ( сотрудники советских и партийных органов, специалисты…) успели эвакуироваться, а кто брони не имел были призваны в армию. Шли по проезжей части улицы. Катили детские коляски, иногда кресла на колёсах с больными и неподвижными стариками. На тротуарах стояли зеваки. Сочувствовали ли? Во всяком случае антисемитских выкриков, которые приходилось слышать в другое время, не было. По крайней мере, пока я стоял у ворот. Долго я не выдержал. Почему, почему … Почему бабушка Роза, добрая, милая бабушка Роза должна уйти из своей квартиры в какое-то гетто? Почему я не могу её видеть? Почему Хиля и её родители тоже должны уйти. Я особых чувств к ним не испытывал, но ведь они Борькины мама, дед ,бабушка… А Борьку я уже любил.

В доме у нас таких вопросов не задавали. До последних дней отца ( умер он в 1993 году) ни он , ни я, ни Боря ни словом не обмолвились об этих событиях. Я уже тогда понимал, как тяжело отцу думать обо всём этом. И тем не менее, когда отец перенёс кое-какие вещи , оставшиеся на холодногорской квартире, я заплакал. Отец только обнял меня и гладил, гладил по голове. Боря ещё ничего не понимал…

Понимали ли соседи какому риску подвергают себя наши дед и бабушка? Помнили ли они наших матерей? Мою – вряд ли. А Хиля , по-моему, никогда и не была у Еременков. Причина тому проста – дед Никифор не одобрял развода моих родителей и их повторных браков и недолюбливал их новых супругов. Женю он иначе, чем Грибовик не называл, искажая его фамилию – Боровик. К маме же дед сохранил , если не тёплое, то уважительное отношение. Может быть потому , что когда-то она обучила его десятичным дробям и другим премудростям.

Как бы то ни было, никто нас не выдал немцам. Хотя догадывались , почему у Никифора Гавриловича с Полиной Никитичной поселились внуки. Но грех на душу брать нашим соседям не хотелось. Правда, иногда заходил главный хозяин, старший из братьев Бондаренко, заселявших весь двор. Шантажировал деда, требуя самогону и угрожая выдать “твоих жидят”. И заливался при этом горючими слезами. Как уж с ним дед договаривался, я не знаю. К счастью, продолжалось это не долго - вымогатель и его дочь ( лет двадцати) завербовались и уехали работать в Германию, оставив его жену , чтобы сохранила дом. Дом и сейчас ещё не снесён, но дни его, по-видимому, сочтены. А уехавшие так и не возвратились…Где они? Стали гражданами Германии или сложили косточки там или в Сибири?

Какое-то негативное отношение со стороны соседей по двору всё же было. Но это скорее всего связано не с полу-еврейством внуков, скорее с происхождением самих старых Еременко. Они были явно из раскулаченных, а может быть из бывших богачей. И хотя домовладельцы Бондаренки тоже вряд ли относились к социально близким и сочувствующим советской власти, какое-то настороженное отношение ощущалось. А может быть причина такого отношения в образованности сыновей Никифора и Полины? Общую точку зрения выразил самый молодой сосед шестилетний Коля. Зайдя к нам в гости он заявил : “Ви богаті!”,но оглядев комнату и удивленный увиденной нищетой растерянно, но не желая поступиться убеждениями, закончил :“ у вас аж два віникі.” Больших доказательств богатства он не обнаружил.

Как бы то ни было, нужно было начинать новую жизнь и как-то зарабатывать на питание. В первые два месяца из препаратов, раздобытых отцом в химической лаборатории университета мы изготавливали спички , которые не плохо продавались на рынке ( Конный базар). Спички в пучке по 25 штук, обвязывались ниткой. К такому пучку привязывалась картонка, на которую наносился слой зажигающий спичку, как на обычной заводской коробке. Однако очень скоро запасы препаратов закончились. Был ещё некоторое время козеин, тоже из лаборатории, его мы размягчали в кипятке и употребляли в пищу. Но хватило его тоже очень не на долго.

Отцу пришлось идти по сёлам “на менку”, благо пока ещё оставались кое-какие вещи его семьи. Правда существовал приказ, запрещающий горожанам выходить за пределы города, но другого выхода не было - голод не тётка, как говорит известная пословица. Во время одного из отцовских походов у него сломалась тачка, которую он перегрузил. Отец задержался на лишние десять- двенадцать дней. Вот эти дни для нас оказались самыми тяжёлыми – есть было абсолютно нечего. А так абсолютного голода не было, дед с бабушкой умудрялись как-то нас с Бобом кормить. Хотя есть я хотел постоянно, это чувство не покидало меня ни на минуту. Бабушка Поля умела приготовить нечто съедобное почти из ничего - спечь хлеб из остатков кукурузы и картофельных очисток, жаркое из конской требухи…Однажды дед Никифор принес с рынка целую конскую голову, её нам хватило на долго. Вот только Боб увидев эту голову испугался не на шутку. Мне доставалось - надо было взрослым (старикам !) помогать, да и в школу я попытался ходить. Преподавание на украинском языке, но учебники были на русском, советские, только упоминания о большевистских вождях, их имена были вымараны чёрной тушью. В школе я значился украинцем, благо в свидетельстве о рождении была указана одна фамилия и у отца, и у матери - ЕРЕМЕНКО, имя-отчество мамы НАТАЛЬЯ МИРОНОВНА сходило за украинское. Я даже дважды получал месячный паёк – буханку кукурузно-просяного хлеба и 50-граммовый кусочек маргарина, о чём есть отметки в метрике (свидетельстве о рождении) –“Lebens mittel”. Деда беспокоила моя школьная кличка – “Соломон”. Он не считал, что она означает признание моей мудрости, по-видимому , не видел тому оснований. Поэтому, когда в школе произошёл скандал ( кто-то из озорников, вряд ли связанных с партизанским или подпольным движением, изодрал портрет фюрера великой Германии – А.Гитлера ), дед велел мне прекратить посещение школы. Аргументация - 1) нечего туда ходить, ты и так знаешь то, чему там учат во втором классе ( чтобы пропустить второй и пойти учиться в третий , такая мысль ни мне , ни деду тогда в голову не пришла), 2) как-то тебя странно кличут , уж не пронюхали чего , 3) школа далеко расположена и морозно очень стало зимой , 4)надо дома помогать.

Я охотно со всей этой аргументацией согласился. Из школьных впечатлений той поры сохранилась в памяти карикатура : карта Союза, в месте расположения Москвы Сталин в виде паука, всю страну опутала паутина. И ещё трезубец на первой странице газеты “Нова Харківщина” ( шрифт и формат тот же, что и у “Соціалістичної Харківщини”,той, что выходила при Советах.). Портрет Гитлера, писанный маслом по холсту, был хорош, в полный рост, но его изодрали, а восстановления я не стал дожидаться.

Странно, но и в Бориной метрике я обнаружил отметку “Lebens Mittel”, то есть и на него раз или два получался паёк. Но ведь в его метрике ясно видно : мать – Копелевич Рахиль Шлёмовна. Паёк выдавали в продуктовом магазине, что рядом с нашим двором в доме №112. Хорошие люди постарались не заметить такой компрометирующей записи в метрике, но что заставило так рисковать…

Избавившись от школы , я полностью погрузился в работу по дому. Первейшей моей обязанностью был помол зерна, если таковое было ( кукуруза., иногда рожь, овес). Зерна было обычно немного , но размолоть его было не просто - ручная мельница ( на деревянный цилиндр набита жесть с множеством заострённых отверстий, набитых гвоздём; сверху надевается полый жестяной цилиндр, к нему приделана ручка , которая и позволяет вращать внешний цилиндр и растирать зерно в муку , пусть и не мелкого помола) позволяла намолоть стакан муки за час –полтора не легкой работы. За то укреплялись мышцы рук (да и спины.!), не смотря на постоянное недоедание.

Дед сапожничал – шил бурки , подбивал их подошвами, обшивал какой-то кожей. Материал - старые вещи (пальто, кожанки и т.д.). В мои обязанности входило - 1) аккуратно распороть это старьё бритвой по строчке так, чтобы не задеть ткань, 2)выпрямлять гвозди , так как их надо было использовать неоднократно при набивании на колодки ( гвозди - дефицит, их надо экономить) и 3) сучить, вощить дратву , которой дед пришивал подошву. Результат, продукция - тапки и бурки на резиновой, иногда кожаной, чаще войлочной подошве. Затем продукцию надо было продать, что тоже дело нелёгкое. Зимой изготовлялись, в основном, бурки и их чаще всего реализовывал сам дед (по субботам и воскресениям, всё на том же Конном базаре, что расположен в начале Петинской, т.е. Плехановской). Я зимой торговал редко, очень уж замерзал , хотя иногда приходилось торговать и зимой. Начал кашлять тяжко, испугал бабушку настолько, что она стала меня подкармливать какой-то дрянью, кажется, собачьим салом. Оказалось, в конце концов, что это не ТБЦ, а плеврит, что тоже не радовало. Рубцы в лёгких есть по нынешнюю пору.

Меня и Боба спасли бабушка и дедушка, которых с полным основанием можно отнести к “праведникам мира”, спасавшим евреев в годы оккупации и нацистких зверств.

Они рисковали своей жизнью вполне осознанно. Соседи оказались порядочными людьми, но все годы оккупации наша семья была в полной зависимости от их настроения. А они особой симпатии ни к советской власти, ни к евреям, которых с этой властью отождествляли, не испытывали. Может быть, причиной лояльного к нам отношения было опасение, что победа в конечном счёте окажется за Союзом и советская власть возвратится. Но скорее всего соседи просто симпатизировали Полине Никитичне и Никифору Гавриловичу, так как все они были из числа обиженных властью. Кроме того у Полины Никитичны всегда можно было получить совет как приготовить то или иное блюдо и даже медицинскую консультацию, если кто ни будь заболевал.

Полину Никитичну отличало чувство собственного достоинства и соответствующая внешность , о чём свидетельствуют фотографии - и предвоенные, и, особенно, дореволюционные. Никифор Гаврилович не обладал столь представительной внешностью. Его сильной стороной был ум и практическое умение. Он многое умел - сапожничать, столярничать , готовить мясные деликатесы при наличии мяса … Умел он и организовать и вести дело, как показало дореволюционное время. Дед – из простой, но крепкой крестьянской семьи. Рано осиротел. Образование - четыре класса церковно-приходской школы. Прошел путь от рассыльного в магазине, приказчика и, наконец, получив кредит от хозяина, увидевшего в нём перспективного молодого человека, открыл своё собственное дело. Во время первой мировой войны дед был призван в армию ( фотография 1914 года ), но на фронт не попал то ли по состоянию здоровья ( подозрение на ТБЦ), то ли сумел “прикормить” начальство.

Дело его значительно разрослось. Это была сеть артелей, производящих галантерейные товары, и магазинов, ими торгующих. Эта сеть охватывала не только губернию, которая сейчас именуется Днепропетровской областью, но и Николаевскую область, уроженкой которой была бабушка Поля. Проживала семья в селе Кременное ( Днепропетровская область) в большом собственном доме. Февральскую революцию дед приветствовал и всю свою собственность ( кроме дома, в котором проживала семья) подарил народу , опередив национализацию, и стал коммерческим директором возникшего кооператива. В этой должности он пробыл до объявления Новой Экономической Политики. В НЭПе дед угадал ловушку, а потому уволился и переехал в Харьков и стал бухгалтером в одном из харьковских предприятий.

В 1933 году дед пострадал и в какой-то мере из-за меня. Мне уже исполнился год и меня стали подкармливать кашами. Результат иллюстрируют фотографии тех лет. Но для приготовления каши требовалась манная крупа, которую в то время жестокого голода на Украине можно было приобрести только в Торгсине за твёрдую валюту. Не знаю уж как и где мой отец добыл золотую монету царской чеканки и за неё купил манной крупы для подкормки своего чада. Однако эта операция не прошла мимо внимания бдительных чекистов. Они справедливо решили, что у студента, коим был мой отец, вряд ли есть что либо кроме истраченной монеты и принялись за деда Никифора, полагая, что часть своего золотишка он всё же народу не сдал. Деда арестовали, продержали в застенках харьковского ЧК всего лишь три месяца, но этого оказалось достаточно , чтобы лишить деда практически всех зубов и укрепить его во мнении, что “совдепия - сучья власть”. Золота от него не добились, ибо его действительно у деда не было. Его капитал был в деле, а дело он “передал народу ещё в феврале 1917-го года“. Не любил дедушка большевиков и не стеснялся при мне выражать свою антипатию большевизму. Часто с огорчением вспоминал, что его средний сын Владимир был в “комсомолии” , а потом ещё и в партии ( в “банде” по терминологии деда ). Так, что я был подготовлен к Хрущевскому докладу 1956 года задолго до его появления. Именно от деда , правда попозже, уже после войны, когда и я стал постарше, дед говорил мне: ”Мы не знали никакого Сталина. Было два бандита - Ленин да Троцкий, а о Сталине мы не слышали. Это уж потом…”.

И всё же , когда при немцах к деду приходили его бывшие деловые партнёры и приглашали начать новое дело, он утверждал , что немцы пришли не на долго, Россию им не победить. А раз Россией правят большевики , то ни о каком бизнесе речи не может быть. И что теперь у него одно дело - самим с бабой Полей выжить и внуков прокормить и уберечь.

Зима 1941/1942 годов была очень суровой. Морозной была и Новогодняя ночь. Немцы , что были на постое в нашем и соседних дворах, открыли беспорядочную пальбу трассирующими пулями. Получилось что-то вроде фейерверка. Но нам–то радоваться было не чему. Да и им , собственно , тоже - ведь блиц-крига не получилось, хотя они всё еще были уверены в своей близкой победе.

Я не могу вспомнить, как мы размещались в этом крохотном помещении, именуемом в домовой книге квартирой №5. В первой проходной комнате спал немец - рядовой солдат. Простой рабочий в мирное время. Особых хлопот он нам не доставлял, целый день отсутствовал, приходил лишь ночевать. Но ведь комнатушки были маленькими. Правда и мебели почти не было. Были полки и фанерные шкафы, которые соорудил сам дед. Был сапожный верстак, за которым работали дед и наш с Бобом отец. Ночевал отец в это время, по-видимому, ещё в своей квартире на Холодной Горе. Во всяком случае, официально он выписался из этой квартиры лишь в апреле 1942 года. Значит во второй маленькой комнате (метров 12 квадратных) мы спали вчетвером - дед с бабушкой и я с Борей. В этой же комнате был буфет, в котором бабушка до войны хранила специи , пряности – корицу, душистый и горький перец, лавровый лист – и их запахи сохранились в дни оккупации.

Нашего немца звали Карл. Это был совершенно безобидный парень. По-моему, он даже догадывался о причинах нашего с Бобом пребывания без матерей у стариков, но помалкивал. Он говорил на какой-то странной смеси немецкого и польского языков ( успел повоевать и в Польше) с добавлением русских и украинских слов. Весь день он был на службе в части и приходил лишь ночевать и каждый вечер со словами: ”Alles, matka! Война капут!” Так продолжалось несколько месяцев, а потом их часть ушла на фронт и больше мы нашего Карла не видели. Кстати, больше никого нам на постой не ставили.

……16 декабря 2001 года. Весь день по харьковскому каналу телевидения идёт марафон - “ Трагедия Дрогобычского яра”. Ничего для меня нового, но смотреть тяжело.

Есть уточнение : всё это произошло не в ноябре, как мне казалось, а в декабре. 24 октября немцы вошли в Харьков, а 14 декабря издали приказ, что “усі жиди та споріднені повинні з’явитися” , указывался адрес ХТЗ. За не выполнение приказа - смерть. Более всего возмущают вопросы - почему евреи подчинились приказу, а не попрятались и не разбежались. Потому, что наглядно продемонстрировалась кара – расстрел на месте. Потому, что были сотни глаз дворников да и многих “доброжелателей”, готовых пальцем показать на своих бывших соседей, а то и знакомых, приятелей. И всё же теплилась надежда – может быть убьют не всех, пусть в кошмарных условиях в гетто, но может быть всё-таки сохранят жизнь? Пусть всё отберут, обрекут на кошмарный каторжный труд, но сохранят жизнь…Ведь немцы же культурная, цивилизованная нация…

Ещё и ещё раз повторяю, что наши с Борей grandparents проявили мужество. Совесть им не позволила оставить внуков в беде. Хотя я знаю, чувствую , что выбор в жёны евреек их сыновьями ( Валентином и Константином ) ни дед, ни бабушка в душе не одобряли. После войны отец женился в третий раз, на этот раз на украинке. И выбор этот для бабушки Поли и деда Никифора оказался горьким - им пришлось уехать из Киева и снова скитаться по углам. Так, что права была баба Поля, которая невесток , кажется, никаких не любила.

Вернёмся к зиме 1942 года. Она выдалась суровой, морозы за -30 по Цельсию. Может быть и по этой причине я прекратил посещения школы. Тем более, что паёк перестали выдавать. Голод, голод… всё время хотелось есть. Основной моей обязанностью была доставка воды. Полное ведро я донести не мог . Поначалу мне выдали 5-литровый кувшин, но он был очень неудобен - ручка сбоку, нужно усилие, чтобы наклонить кувшин так, чтобы вода не проливалась. А руки у меня слабоваты. Вскоре я кувшин в колодце утопил - случайно или умышленно, трудно сказать. Теперь мне доверили даже два ведра. Я каждое из них наполнял на 2/3 и несколько раз за день приносил чистую колодезную воду, которая нужна была и для приготовления пищи, и для умывания, и для стирки.

Для меня главный кошмар - уборная во дворе, Обмёрзшие доски, скользко, да и шатко. Борьке хорошо - он мал и пользуется горшком. Я выношу , а сам пользуюсь дворовой уборной, которая пугает меня с каждым днём всё больше - растут наледи.

Худо-бедно дожили мы до весны 1942 года. Холодная, голодная, суровая была зима. Днём трудились - дед за верстаком, я помогал ему или крутил мельницу. Вечером зажигали “коптилку” ( свечей не было, а коптилкой мы называли фитилёк в блюдечке, на донышке которого немного керосина), а чаще лучину. Читали. Дед любил читать. И многое знал. При своём формально четырёхклассном образовании он был начитанным человеком и , самое главное , с не замороченными пропагандой мозгами. В его небольшой библиотеке были “Жизнь животных” Брэма, собрания сочинений классиков - Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Некрасова и других. Разрозненные тома энциклопедии Брокгауза и Эфрона.

Сначала я Боре читал вслух, в основном, стихи и вскоре он наизусть повторял: ”Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла …”. Я его познакомил с азбукой, а потом учил чтению и письму. Диктанты он писал под диктовку деда и оценки ему выставлял дед , очень замысловатые: ”Изумительно”, “Сногсшибательно” ( простого “отлично” – мало!). Хитрость состояла в том ,что оценку Боб должен был написать сам, дед только ставил свою утверждающую подпись, если написано было без ошибок.

Весной 1942 года наш дедушка, настоящий self made man проявил свою жизнестойкость - власти разрешили брать в аренду под огороды землю. Деду удалось взять довольно большой участок земли ( ограничений не было - бери сколько сможешь обработать, но под определённую часть урожая, конечно) и не очень далеко, в километрах двенадцати от нашего дома. Он взял участок почти в полгектара. Чтобы прокормить такую ораву, какой стала его семья на старости лет – в 1942 году деду исполнилось 63 года - возможно надо было взять и больший участок земли, но как его обработать… Посадить и посеять, не один раз прополоть, собрать урожай. В 1942 году наш с Борькой отец ещё был с нами , но он часто уходил с тачкой “на менку“ по сёлам. Добирался до Полтавской области - там сёла были побогаче. Если удавалось загрузиться, то в эту тачку в пору было запрягать хорошую лошадь. Однажды в марте 1942 года в одном из отцовских походов (кстати, выход за пределы города власти запрещали, но в Харькове вообще ничего съестного приобрести было не возможно, приходилось рисковать) ось тачки не выдержала и на одном из ухабов сломалась. Отец на долго задержался, вот тогда –то мы и узнали , что такое настоящий голод - есть было абсолютно нечего.

В конце апреля 1942 года, объединившись с арендаторами соседних участков, удалось даже нанять тракториста ( за определённую долю будущего урожая) и он вспахал и наш , и соседские участки. Самое трудное было позади, оставалось …. Ещё многое, но это уже было по силам деду при моём посильном участии. Отец закупил и на своей тачке завёз посевной материал к нашему участку. Такое богатство невозможно было оставлять без присмотра и деду пришлось поселиться прямо на участке. Для этого был сооружён шалаш. Довольно часто и мне приходилось ночевать с дедом в шалаше. Посадили всё необходимое - картофель, бурак, кукурузу, фасоль, горох, подсолнух, кое-какие овощи и даже табак. Раз в неделю я совершал путешествие - приносил деду бельё и иногда борщ или суп. Оставался на пару ночей у деда на огороде, днём помогал ему огородничать ( полоть , окучивать, колорадских жуков, насколько я помню, в ту пору ещё не было) , затем шёл домой, проводил пару дней с Бобом и бабушкой и снова возвращался к деду.

Не обошлось без происшествий. Первый раз мы прошли путь от дома до огорода вдвоём с дедом и не без приключений. Выйдя за пределы города, мы шли по узкой тропинке , по ней же вслед за нами помчался немец-мотоциклист. По-видимому , он не так давно сел за руль и упражнялся в вождении за городом. Одним словом, проезжая мимо , он задел деда. Удар был не очень сильным, но, всё же чувствительным . Дедушка упал, я заорал не своим голосом. Немец неловко остановил мотоцикл, подошёл, к нашему удивлению, помог деду подняться и , по - видимому, начал извиняться. Но деду было не до его извинений, всё-таки удар был чувствительным. Однако потом, дома дед ворчал, что немец-сволочь всё-таки “культурный, гад”.

Потом во время моих самостоятельных походов в одиночку до дедовского огорода ничего из ряда вон выходящёго не происходило. Длительность переходов – часа четыре в один конец – была слишком утомительной, лето, жара , пить очень хотелось.. Однажды в поле натолкнулся на скелет человека. Значит за Харьковом всё же были бои…

Осенью урожай снимали с отцом и он его свозил на своей тачке. Урожай оказался не таким, как ожидали, причина - ранние заморозки. Многое не успело созреть. Всё же собрали всего понемногу , расплатились за аренду земли и за вспашку. В доме висели кукурузные початки , потом их “лущили” в ручную. Так же поступили с фасолью и горохом. Высушили табачные листья. Дед их ловко нарезал своим острейшим сапожным ножом. Курили и дедушка, и бабушка, и , наверное, отец. Но почему я так плохо помню присутствие отца ? По-видимому он где – то скрывался, чтобы не попасть под насильственную отправку в Германию - немцы охотились за химиками.

Снова наступили трудовые будни. Помол зерна. Выпрямление гвоздей. Дратва. Дед , сапожничая, за день здорово намусоривал. Он учил меня так подметать пол, чтобы себя не загрязнять - сбоку и от себя.

Пришла зима 1943 года , но она оказалась не такой суровой, как предыдущая. А в феврале в Харьков пришло первое освобождение . Немцы отступали в панике. Они даже не смогли раненных эвакуировать из госпиталей организованно. Легко раненные, которые могли передвигаться, сами плелись к поездам или машинам. Остался не взорванным немцами Болашевский мост и даже товарный состав на железно-дорожных путях , как потом оказалось груженный снарядами, остался не взорванным. Склады, на которых вряд ли были продукты, но наличествовал спирт, тоже сохранились. Это помогло многим красноармейцам. Они вошли в город плохо экипированными. Особенно подвела погода - началась оттепель, а на ногах у большинства валенки. В конце февраля была настоящая распутица, солдаты шли в своих валенках по холодной слякоти. Солдаты в видавших виды шинелях , лишь у некоторых командиров ( отнюдь не у всех) меховые полушубки. Картина безрадостная…

По-видимому, передовые части вошедшие в Харьков состояли из штрафников. Суд они вершили скорый . Солдаты ведут мужчину , по – видимому, призывного возраста , со словами: ”Ротный, полицая притащили!”. Ротный только кивнул головой по направлению к забору…. Пристрелили полицая и пошли дальше. Шли, шли. Телеги, запряжённые небольшими крестьянскими лошадками, так отличающимися от немецких битюгов. Гнали немцев почти до Полтавы. Но вскоре ситуация изменилась. Немцы собрали кулак - танки, авиацию - и начали контрнаступление. На этот раз Красная Армия не бежала, как о октябре 1941года, а отступала с жестокими боями. Однако, очевидно было, хоть временное, но явное превосходство немцев, особенно, в воздухе . Немецкие самолёты беспрепятственно летали над городом и бомбили, бомбили.

Досталось и нашему домишке - вблизи упала небольшая бомба, чего оказалось достаточно, чтобы завалилась треть хозяйской половины дома. Наши комнаты устояли, но черепичная крыша большей частью осыпалась.